МИХАЙЛО ПОТЫК

Спонсор странички : Запчасти Одесса. ремень грм gates примера. dimavto.com

Содержание:

"Древняя Русь в лицах боги, герои, люди" Б. Путилов - СПб, Азбука, 1999.


Пропп В. Я. Русский героический эпос

Энциклопедия Брокгауза и Ефрона

Проф. А. П. СКАФТЫМОВ. ПОЭТИКА И ГЕНЕЗИС БЫЛИН ОЧЕРКИ


 

Н. Н. Каразин. Михайло Потык
былинный богатырь


"Древняя Русь в лицах боги, герои, люди" Б. Путилов - СПб, Азбука, 1999.



Михаил Потык


   Былины о женитьбе богатырей, которых довольно много, редко имеют счастливую развязку — чаще брак оборачивается бедой. Понять, в чем тут дело, позволяет отчасти история о Михаиле Потыке. В Древней Руси она, видимо, пользовалась большой популярностью — от XVII века дошло несколько ее письменных пересказов с таким типовым названием: «Сказание о трех богатырях свето-русских — о Илье Муромце, о Михаиле Потоке, о Олеше Поповиче». Князь Владимир дает богатырям одинаковые поручения — собрать в трех землях дань. Михаил Потык едет у берега синего моря и видит: плавает по морю лебедь белая. Он достает из колчана стрелу, чтобы убить птицу, а та говорит человеческим голосом: «Ох ты ой еси, русский богатырь Михаил Поток Иванович, не стреляй меня, лебедь белую... стану пред тобой красною девицею». Она сразу полюбилась Михаилу, он взял ее за руки белые, поцеловал в уста сахарные, посадил на своего коня. Произошло то, что нередко бывает в народном эпосе: герой неожиданно для себя встречает свою суженую. По возвращении в Киев девушку крестят, и их венчают. Ей дают имя Лебедь Белая, Авдотья Лиховидовна.
   Купец из Золотой орды, увидев красоту Авдотьи, рассказывает о ней царю Кощею. Тот, чтобы завладеть Авдотьей, осаждает Киев и — пока Михаил отсутствует — требует, чтобы Владимир отдал ему женщину. Киевляне согласны на это требование. В этот момент возвращается Михаил. «Собаки мужики киевляне! Сделали бы они так со своими женами и дочерьми. А я буду за свою жену биться с погаными в чистом поле». Кощей едва убегает с остатками своего войска. Так повторяется еще раз. Вернувшись с победой, Михаил узнает, что жена его умерла. Богатырь оплакивает ее и при этом говорит странные слова: «Помню я, что у меня с тобою молвлено и договорено: если кто умрет первый, тот, кто остался, — живым в могилу пойдет». В текстах былины, записанных в XIX—XX веках, это условие предлагает Лебедь Белая в момент заключения брака. Здесь — завязка всего конфликта: Авдотья Лиховидовна пришла из чужого, враждебного человеку мира, она колдунья и волшебница, и цель ее — погубить Потыка, а не устроить с ним счастливую семейную жизнь. Она «умрет», то есть вернется в свой мир, и уведет с собою богатыря. Между тем Потык не подозревает ничего: он верен слову, а кроме того — он любит свою жену и готов разделить с нею смертную судьбу.
Киевляне поражены — нигде такого не слыхано и не видано, чтобы живые ложились с мертвыми. Но переубедить Потыка невозможно, он велит устроить каменную гробницу для двоих. Владимир же оставляет у могилы сторожей — на тот случай, если богатырь будет кричать, чтобы его выпустили. Ночью появляются два змееныша, Михаил схватывает их и рвет надвое. Чтобы оживить детей, змея приносит живую воду, и с помощью ее Михаил оживляет жену. Они возвращаются на землю.
   Между тем снова является Кощей и в отсутствие Михаила увозит Авдотью. Жена-волшебница становится женой-предательницей: она «прельстилась» на обещание Кощея сделать ее царицей Золотой орды. Теперь цель ее — погубить Михаила. Когда он догоняет их, Авдотья притворно просит взять ее обратно в Киев, а сама дает мужу «питье пьяное» и предлагает Кощею убить спящего. Тот отказывается. Они уезжают, оставив Потыка в чистом поле. Богатырь опять догоняет их и вновь поддается на ложь Авдотьи: он доверчив и не догадывается о предательстве. Теперь — для верности — Авдотья не только опаивает его, но и превращает в камень. На поиски пропавшего богатыря отправляются Илья и Олеша. Они останавливаются на отдых у белого камня. Здесь же отдыхает странник. Утром он признается, что видел во сне, будто неподалеку от камня зарыт клад. Сокровище находят, и странник делит его на четыре части. Кому же четвертая? Тому, кто поднимет этот камень. Ни Илье, ни Олеше это не удается, а странник легко перебросил его через плечо и тут же исчез. А из камня выскочил Михаил Потык. Богатыри узнают, что «разбудил» Михаила его покровитель Михаил Архангел.
   Богатыри отправляются на поиски Авдотьи, чтобы убить ее. Когда они приходят в царство Кощея, Михаил просит товарищей остаться в поле, а сам идет к Лебеди Белой. Та опять произносит покаянные слова, и опять Михаил верит жене. Она подносит ему питье, а затем приковывает к стене, сама же тешится игрой в шахматы с Кощеем. Дочь Кощея жалеет богатыря, освобождает его и приносит ему оружие. Он вызывает товарищей, и они побивают силу Кощееву, а Лебедь Белую «привязали к добру коню за хвост и пустили в далече во чисто поле».
   Мир в былинах бывает жестоким и немилосердным, но богатыри чаще всего поступают согласно справедливости, хотя и терпят от вероломства и предательства. Михаилу Потыку помогает одержать победу богатырская дружба и помощь свыше: люди Древней Руси твердо верили в надежность этих сил.
 


Пропп В. Я. Русский героический эпос
 

 

МИХАЙЛО ПОТЫК

 


   Располагая былины в некотором хронологическом порядке, мы, вслед за новгородской былиной о Садко, должны рассмотреть киевскую былину о Потыке. Частично она обнаруживает такие же признаки древности, что и былина о Садко, а в некоторых частностях она еще более архаична. Предмет ее — сватовство. По форме своей былина о Потыке многосоставна, она состоит из нескольких четко разделимых звеньев. Былины о Садко и о Потыке — единственные две былины, обнаруживающие такое строение.
   Государство, отраженное в ней, — Киевская Русь. Как мы уже знаем, «киевский» для эпоса означает «общерусский». Приурочение к Киеву в этой былине еще слабое и носит внешний характер. Сюжет ее сложился до Киева, но в Киевской Руси принял совершенно новую форму, в основном, можно думать, ту, в которой былина дошла до нас.
Былина о Потыке — песня о женитьбе его. Но если сравнить ее с более ранними, догосударственными эпическими песнями о женитьбе героев, мы сразу же увидим, что женитьба здесь носит совершенно иной характер, чем в эпосе родового строя. В старый родовой сюжет властно вторгается идея государства. Былина о Потыке ясно показывает, что́ происходит с доисторическим сюжетом в условиях Киевской Руси.
   Былина о Потыке — одна из самых сложных русских былин. Размеры ее обычно огромны. У пудожской певицы Анны Михайловны Пашковой она заняла 1140 стихов (Пар. и Сойм. 9). Огромные размеры этой былины обусловлены ее многосоставностью. Она, как уже указывалось, распадается на звенья или составные части. Хотя эти звенья могли бы составить отдельные песни, мы все же не наблюдаем, чтобы они пелись раздельно, как это имеет место с былиной о Садко. Былина о Потыке составляет идейное и художественное целое.
Песня о Потыке прекрасно сохранилась и широко бытовала. Она распространена преимущественно в Прионежье, но известна также и на Беломорском побережье и на Печоре. До настоящего времени опубликовано около 40 записей.1 О популярности этой былины можно судить по тому, что в XVII—XVIII веках она была обработана как повесть и вошла в рукописную литературу.
   В обобщенной и сокращенной форме былина имеет следующее строение и содержание:
   1. Владимир усылает Потыка из Киева с каким-нибудь поручением. В лесу Потык видит белую лебедь, оборачивающуюся девушкой. Он хочет на ней жениться. Она ставит следующее условие: если один из супругов умрет, другой должен быть заживо погребен с умершим. Потык согласен, привозит свою невесту в Киев и женится на ней: условие о погребении скрепляется при заключении брака.
   2. Владимир вновь усылает Потыка с поручением. Во время его отсутствия жена умирает. Он об этом узнает, спешно возвращается в Киев и дает себя похоронить вместе с женой. В склепе появляется змей. Потык с ним бьется и получает от него снадобье, при помощи которого оживляет жену.
   3. Под Киевом появляется иноземный король и требует выдачи жены Потыка. Потык сражается с его войсками. Пока идет сражение, король сговаривается с его женой и бежит с ней в свое царство. Потык отправляется ее искать и находит ее. Она пробует его опоить, превратить в камень, заточить его в погреб. От этих козней его спасают Илья Муромец и Добрыня. У его жены есть младшая сестра, Настасья, которая помогает спасти Потыка. Потык убивает жену, женится на Настасье и возвращается в Киев.
    При огромных размерах и сравнительно широкой распространенности этой былины естественно, что тексты ее отличаются некоторым разнообразием. Былина впитала в себя части из других былин (например, из родственной ей былины об Иване Годиновиче); можно выделить особую беломорскую версию ее, однако костяк ее и идейная направленность всюду одинаковы. Это дает нам право рассматривать песню как единую.
   Достаточно даже беглого взгляда на приведенную схему, чтобы установить, что строение песни весьма близко к строению тех песен о женитьбе героев, какие мы видели в предыдущих главах. Композиция ее более архаична, чем композиция песни о Садко; большую роль в ней играет традиционное похищение жены и ее поиски.
   Однако этой общностью композиционной системы и ограничивается сходство ее с более ранними формами подобных сюжетов. Сюжет этот киевский и русский, и песня имеет иное внутреннее содержание, чем ее отдаленные предки.
   Былина о Потыке неоднократно была предметом изучения.
   Утверждения буржуазных ученых сводятся к тому, что былина о Потыке — случайное, механическое соединение разрозненных частей. Эти части возводились то к востоку — к творчеству древних индусов и монголов (Стасов, Потанин), то к древнескандинавскому и германскому эпосу или к сказке (Веселовский, Ярхо). Герой ее объявлялся святым, получившим свое имя от древнеболгарского святого Михаила из Потуки (Веселовский, Соколов), но совершившим подвиг, приписываемый змееборцу Георгию: он будто бы освобождает девушку от змея (Рыстенко). Былина признавалась и русским, но не общенародным, а западнорусским достоянием (Всев. Миллер). Частично источником ее объявлялась свадебная поэзия (Лобода). Рассмотрение самой былины покажет нам, что ни одно из этих положений не может быть признано правильным. Сюжет ее не восходит ни к религиозным легендам, ни к сказкам, ни к житиям: он восходит к древнейшим формам догосударственного героического эпоса. Он слагается не из разрозненных, случайно сцепленных частей, а составляет одно целое, четко распадающееся на органически связанные между собой звенья. Былина о Потыке не заимствована ни с Востока, ни с Запада, а сложилась у восточных славян; в Киевской Руси она приняла новую форму, отражающую борьбу за новый общественный и государственный строй и его идеологию.*
   Белинский признал, что он этой былины не понимает, не имеет к ней ключа. Рассказав вкратце ее содержание, он приходит к выводу, что из нее «ничего не выжмешь», что она «чужда всякой определенности» и т. д. Но при всем этом Белинский ставит вопрос, который сразу правильно указывает направление, в каком эта былина должна изучаться. «Почему Авдотья Лиховидьевна — колдунья, не знаем, потому что она ни образ, ни характер. Или все женщины, по понятию наших добрых дедов, были колдуньи?»2 Действительно, Белинский заметил одну из особенностей былин о сватовстве: невеста неизменно оказывается то русалкой, то колдуньей, оборотнем и т. д. Это — одна из специфических особенностей таких былин. Как мы увидим, вопрос о характере невесты и жены героя в былинах о сватовстве есть научно правильно поставленный вопрос и требует непременного разрешения.
   Песня эта, как и многие другие былины киевского цикла, начинается с пира у князя Владимира. На этом пиру присутствуют главнейшие богатыри; среди них Илья Муромец, Добрыня Никитич и Потык. Владимир дает им поручения: Илью он посылает в Золотую Орду, Добрыню — в Турцию, а Потыка — в Швецию собрать дань (Гильф. 150). В других записях названы другие земли и края: Сорочинские Горы, Заморская Земля, Земля Задонская, Царьград, Литва, Пруссия, Австрия и другие, но сущность дела от этого не меняется. Поручение состоит в том, чтобы собрать дани-невыходы с покоренных земель, или же поручение дается в таких неопределенных выражениях: «Кори-тко ты языки там неверные, прибавляй земельки святорусские» (Гильф. 52). Покорение чужих земель и наложение дани в русском эпосе как самостоятельный сюжет не встречается. Герои иногда, победив неприятеля, налагают на него дань, но только в тех случаях, когда неприятель сам брал дань с Киева; в таких случаях наложение дани есть справедливое возмездие за учиненное насилие (Добрыня и Василий Казимирович). Самые земли, куда посылаются герои, носят фантастически туманный характер (Земля Задонская и пр.), или это вполне исторические, но более поздние враги России: Турция, Швеция, Австрия, Пруссия. Из всего этого можно заключить, что данная мотивировка отправки героя более поздняя, не во всех вариантах удачно придуманная и что первоначально стояла мотивировка другая.
   Действительно, привлечение других вариантов показывает, что далеко не всегда герои отправляются за данью. Песня может начинаться совсем иначе. Владимир посылает Потыка за дичью к его столу:


Настреляй мне гусей, белых лебедей,
Перелетных малых уточек
К моему столу княженецкому,
Долюби я молодца пожалую!
(К. Д. 23)


   Можно найти и другие разновидности момента отправки, но мы на них останавливаться не будем. Самое замечательное для нас в том, что такое начало не соответствует дальнейшему развитию хода действия. Мы ожидали бы, что герои совершат порученные им подвиги и со славой вернутся в Киев. Но этого не происходит. Как мы уже знаем, содержанием песни служит женитьба героя. Начало не соответствует дальнейшему развитию потому, что первоначально песня начиналась иначе: она начиналась с отправки героя за женой.
   Но, спрашивается, почему такое начало не могло сохраниться? Это произошло потому, что традиционное начало с отправкой героя за женой уже не отвечало вкусам, требованиям, идеологии певцов Киевской Руси. При первобытнообщинном строе герой, отправляясь искать себе жену, как мы видели, всегда действует согласно интересам семьи и рода. Герой эпоса при создавшемся государственном строе должен совершать подвиги не в интересах рода, а в интересах государства. Это значит, что в борьбе за жену народ теперь уже не видит ничего героического. Брак и женитьба героя уже не могут быть предметом воспевания. Замена одного начала другим внешне неудачна. Она вносит в песню несоответствие начала середине.  Она ставит певцов в затруднительное положение: надо как-то согласовать поручение, данное Владимиром, с женитьбой героя. Певцы выходят из этого затруднения весьма различно, но на этих различиях мы останавливаться не будем. Несмотря на некоторую неудачу, такая замена все же представляет собой шаг вперед. Она показывает, в какую сторону начинает развиваться эпос при развитии государства: герой должен совершать подвиги во славу своей земли; такие подвиги ему поручаются даже тогда, когда традиционный сюжет этого не требует. Однако чем же тогда объяснить, что подобные сюжеты вообще сохраняются? Не должны были бы они просто исчезнуть и уступить свое место новым? Частично оно так и происходит. Создаются новые сюжеты, а старые отмирают, и этим мы объяснили плохую сохранность былин о Садко. Частично же происходит другое. Созданная творческими усилиями многих поколений народная традиция содержит такие огромные художественные ценности, что народ ими не пренебрегает, а пользуется как материалом для создания новых песен с новым содержанием. Такой случай мы имеем и здесь. Былина о Потыке дает старый сюжет в совершенно новой трактовке, отражающей уже не прошлое, а настоящее. Несмотря на свою связь с традицией, она по существу представляет собой новую былину. Нам ясно теперь, почему герои русского эпоса не ищут себе жен и почему все же количество былин о сватовстве довольно велико.
   Герои русского эпоса жен себе не ищут, но они их находят, встречают; эти встречи представляют собой «рок» таких героев и кончаются глубоко трагически. Такая встреча происходит и в данной былине, и с этого момента, собственно, и начинается действие.
   Если Потык был послан в чужие земли, то встреча эта иногда происходит на обратном пути, причем о выполнении поручения Владимира говорится очень глухо: не в нем здесь дело. Потык может даже забыть о данном ему поручении, и Владимир ему это, как мы увидим, охотно прощает. Чаще встреча эта происходит на охоте. Мы видели, что за дичью его посылает Владимир. Но нередко он отправляется на охоту и сам. Мы видим, насколько еще слабо сюжет прикреплен к Киеву и Владимиру.
   Роковая встреча происходит на охоте, в низине, у воды — реки, озера или моря. Именно в таких местах водится дичь. В поисках ее Потык выходит на «тихие заводи». Иногда говорится о «вешних заводях»; это показывает, что стоит весна и весеннее половодье.
   На такой заводи Потык видит плавающую по воде лебедь и подымает свой лук, чтобы ее застрелить. Эта лебедь — не лебедь, а девушка, и эта встреча определяет судьбу Потыка.
Встреча с девушкой-лебедью в весеннем лесу принадлежит к самым прекрасным местам этой былины. Лебедь просит ее пощадить:


Ай, Михайлушка, Потык ты Иванович!
Не стреляй-ко ты белую лебедушку.
Я есть же нонь не белая лебедушка,
Есть же я да красна девушка.
(К. Д. 23)


   В русской свадебной поэзии образ лебеди есть образ не только женской красоты и прелести, но и женственности, чистоты и целомудрия. В эпосе эта красота усилена описанием ее убора:


Она через перо была вся золота,
А головушка у ней увивана красным золотом
И скатным жемчугом усажена.
(К. Д. 23)

 


   Этот убор напоминает наряд невесты. Эта девушка-лебедь — прекрасное, неземное видение, мираж. Словом «мираж» применительно к данной былине пользуется и Белинский. Дева-лебедь покоряет Потыка именно тем, что своим обликом и убором олицетворяет все то, что народ вложил самого прекрасного в свое представление о невесте, убранной для венца. Такой невеста изображается в свадебных песнях, такою же девушка является герою сказок, как в сказке о царе Салтане.
   И тем не менее исследователи, которые указывали на совпадение образа девы-лебеди с образами свадебной поэзии, не заметили одного, притом самого главного: что прекрасный облик девы-лебеди в былине о Потыке есть колдовская личина, взятая девой для того, чтобы вернее соблазнить и погубить Потыка. Так же ошибаются и те, которые утверждают, будто песня о Потыке состоит из двух песен — из песни о женитьбе Потыка и из песни об измене жены. Невеста с самого начала есть изменница, колдунья и оборотень.
   Но этого ни Потык, ни слушатель песни еще не знают. Потык не замечает той навязчивости, с которой она предлагает себя в жены:


Ты возьми, возьми-тко, Потык ты Михайло сын Иванович,
Ты возьми, возьми меня, Авдотьюшку-ту, за себя замуж.
(Марк. 8)


   Чтобы еще вернее зачаровать его и привязать к себе, она сдерживает Потыка, не позволяет себя целовать и хочет принять православную веру и золотой венец. То, что она не православная, означает, что она не русская, а то, что она является в образе лебеди, означает, что она и не человек. Она, как говорится в одной из записей, «роду поганого». Но Потык этого не видит и не понимает. Он полностью зачарован и согласен на все.
   Теперь, когда он целиком в ее руках, она приступает к осуществлению своих козней. Она предлагает ему «заповедь великую», и эта заповедь перед слушателем сразу открывает истинную природу Лиходеевны — таким отчеством она обычно наделяется певцами.
   Она требует, чтобы в случае смерти одного из супругов другой живым был бы похоронен с ним вместе.


Только с тем обвенчаемся, —
Сделаем записи крепкие
И положим мы за престол господень:
Который из нас впереди помрет,
А другому живому в гроб легчи.
(Рыбн. 196)


   Эта заповедь — непременная составная часть сюжета и характерна для былин о Потыке. Мотив этот несомненно чрезвычайно древен и восходит к доисторической бытовой действительности — к погребению обоих супругов в случае смерти одного из них. Несомненно также, что в фольклоре, где этот мотив широко распространен, преимущественно в сказке, такой обычай осужден и рассматривается как варварский. В данном случае это осуждение глубоко скрыто. Оно прямо не высказывается, но оно вытекает из того, как в дальнейшем развиваются события.
   На первый взгляд — и так это понимает и Потык — риск для обеих сторон одинаковый. Слова Марьи или Авдотьи Лиходеевны как будто говорят о силе любви, не боящейся и самой смерти. Нужно подчеркнуть, что момент индивидуальной любви, не известный эпосу на предыдущих ступенях его развития (что, как мы видели, вполне подтверждает наблюдения Энгельса о характере брака при родовом строе), в русском эпосе наличествует. Потык именно охвачен страстью.
   Однако, как будет видно позже, риск для обеих сторон все же не одинаковый. Марья лебедь белая всегда умирает первая и увлекает Потыка за собой в могилу, подобно тому, как русалки увлекают людей в воду. Ее смерть, однако, оказывается мнимой. Неоднократно она в былинах прямо названа бессмертной, как бессмертным в сказке именуется Кощей. Она не боится смерти, потому что она живой мертвец, она выходец из царства смерти и туда же тянет Потыка. Мы можем теперь ответить на вопрос, поставленный Белинским: почему невеста Потыка колдунья? Почему любовь в былинах носит столь трагический характер? Потому что образ невесты создался исторически. Когда, с созданием государства, все интересы и вся борьба народа посвящаются этому земному царству людей, иное царство исчезает из сознания людей как реальность. Но это исчезновение происходит не сразу и не без борьбы. Эпос отражает эту борьбу. Иное царство становится поэтическим выражением отвратительного, нечистого, недостойного русского человека мира. Соответственно герой уже не отправляется в иные миры искать себе невесту. Она, выходец из царства смерти и мрака, сама является из этого мира, чтобы предложить себя герою в жены и тем увлечь его в царство смерти. Из борьбы за невесту сватовство и женитьба в русском эпосе превращается в борьбу против невесты. Но в былине о Потыке можно проследить и дальнейшее развитие этих представлений. Если «здешний мир» уже не только мир солнечный и земной, а родная страна, точнее — свое государство, притом государство киевское, то «иной мир» также становится «иной страной» и в самом буквальном смысле этого слова. Есть варианты, в которых Марья Лиходеевна — иноземка, иностранка, они должны быть признаны более поздними. Она родом из не совсем ясной для певца «ляховинской» или «подольской» земли, она дочь короля этой земли. Для нас не так важно, понимается ли под этим действительно Польша или Подолия, для нас важен обобщенный образ врага России. В этих вариантах она уже не лебедь. В песнях этой версии Потык встречает невесту не в лесу, а иначе: Потык не доезжает до столицы иноземного короля, к которому он был послан Владимиром за данью, а разбивает шатер неподалеку от нее. Этот шатер видит из высокого окна своего терема Авдотья, дочь этого короля. Она смотрит в подзорную трубу, видит русского молодца и приходит к нему в шатер. Он всегда очарован ее красотой, но и в этих случаях она не позволяет себя целовать, а требует венчания, обещает принять крещение и заключает с ним заповедь о совместном погребении (Рыбн. 166; Гильф. 40 и др.). Очарованный Потык на все согласен и даже не заезжает в город короля для взимания дани, а прямо возвращается в Киев. Вместо того чтобы привезти в Киев дань от подольского короля Лиходея Лиходеевича, он привозит его дочь себе в невесты. Хотя Марья в таких случаях уже не оборотень, а человек, она все же остается колдуньей, она колдунья-иноземка.
   Но Потык был послан вовсе не за женой, а за данью. Здесь — важнейшее для понимания песни несоответствие. Как Потык возвращается в Киев без дани и как его здесь встречают?
В тех случаях, когда Потык посылается Владимиром не на охоту, а за данью, с ним одновременно обычно посланы Илья и Добрыня. Все трое отправляются в разные земли. Певцы всегда пользуются моментом этой отправки для того, чтобы противопоставить Потыка, с одной стороны, и Добрыню о Ильей — с другой. Илья и Добрыня всегда с честью выполняют возложенное на них поручение, хотя выполнение его и описывается очень кратко и несколько бледновато, так как не составляет главного содержания песни. Потык также иногда выполняет поручение, но вместе с данью привозит жену; однако гораздо чаще Потык полностью забывает о своем поручении. Он привозит одну только невесту и иногда просто лжет, будто телеги с данью в дороге поломались. Эти случаи явно показывают, что отсылка за данью привлечена позднее. Но она привлечена не случайно, так как дает возможность выразить отношение народа к Потыку: оно совсем другое, чем отношение к Илье и Добрыне. На пиру после возвращения ему нечем хвастать. Другие привезли дань, он — невесту. Как во многих других случаях, певец советского времени очень ясно выразил то, что недосказано в более ранних записях. У пудожского певца Кигачева находим:


И стало стыдно тут Михайлу Ивановичу,
Ему женой хвастать — дело неудобное.
(Пар. и Сойм. 47)


У Других певцов этим же укоряют его Илья Муромец и Добрыня Никитич:


Что же ты, Михайла Потык сын Иванович,
Обзарился ты на прелести женские,
А не везешь злата ни единой денежки?
(Рыбн. 196)


Илья дальновиден, опытен и мудр, он понимает то, чего не понимает Потык, и предупреждает его:


Уж ты гой еси, Михайлушко сын Игнатьевич!
Не жена тебе-то будет вековечная:
Как она, она ведь все роду змеиного,
Потеряшь ты за ей да буйну голову.
(Марк. 74, ср. Марк. 100; Гильф. в и др.)


   Илья со свойственной ему прямотой предлагает тут же изрубить ее на куски. Но ослепленный Потык ничего не слушает. Иной бывает точка зрения Владимира. Он вовсе не в обиде на Потыка за то, что тот не привез дани, а вместо этого привез себе невесту, так как нужно, чтобы герои тоже женились и имели детей. Любопытные рассуждения мы имеем в былине, записанной Рыбниковым от неизвестного старика калики. Здесь Владимир говорит:


В нашу державу святорусскую
Пойдут семена — плод богатырский,
То лучше злата и серебра.
(Рыбн. 196)


   Мы видим, что в былину, предметом которой служит любовь героя, вносится точка зрения не любовного интереса, а точка зрения государственной целесообразности. Поэтому в данном варианте Владимир даже награждает Потыка за то, что он привез жену. Здесь старая традиция приспособляется певцами к новой идеологии, требующей прежде всего соблюдения интересов государства. При такой трактовке конфликт избегается,
   Отсюда становится понятным, почему данная песня имеется в двух версиях: в одной все очень благополучно кончается браком, в другой следует трагедия. В одном случае песня лишь внешне приспособляется к новым требованиям, в другой новые требования ведут к переработке всего сюжета. Трофим Григорьевич Рябинин спел эту песню дважды по-разному. По записи Гильфердинга песня кончается благополучным браком Потыка. Марья лебедь белая принимает христианскую веру, и Потык с ней венчается, живет счастливым браком и основывает семью (Гильф. 82). Такой же счастливый конец имеем и у других певцов:


А они стали ведь, стали жить-то быть,
Жить-то быть, да семью сводить,
Как стали они детей наживать.
(Гильф. 52)


   В записи же Рыбникова от Рябинина былина кончается совершенно иначе — разоблачением колдуньи и ее казнью (Рыбн. 12). Это — не забывчивость певца, а встреча двух разных идеологий в одном сюжете: с одной стороны, брак рассматривается как нечто священное и нужное в государственных интересах, с другой — брак Потыка есть брак нечистый и нечестивый и решительно осуждается. Рябинин спел эту песню в двух разных версиях, калика же из Красной Ляги устами Владимира одобряет брак Потыка, пока колдовская природа душечки Марьюшки лебеди белой еще не обнаружилась.
   Переходный, а отсюда и двойственный характер героя и сюжета у некоторых певцов вызывает отрицательное отношение к песне. Замечательный пудожский певец Фофанов, от которого эта былина была записана уже в советское время, начав ее петь и не доведя песни до конца, сказал: «Петь мне ю не понравилосе. Идно подходит, идно не подходит. Больше мне по ндраву про старого казака Илью Муромца».
   Песня не может окончиться браком, как это имеет место у некоторых певцов. Брак героя — обычный конец сказок, но не былин. Былинный сюжет требует продолжения. Браком кончается только первая часть песни, но не вся песня.
   Канон древнего эпоса требовал, чтобы после женитьбы героя с его Женой случилась беда. Мы видели, что обычно она похищается. Это всегда происходило в отсутствие героя. Поэтому, когда Потык, женившись, вторично отправляется из Киева, отлучается из дома, для нас уже ясно, что этим подготовляется беда, которая должна случиться с его женой в его отсутствие. Отсюда разнообразие мотивировок его отлучки, так как в сущности безразлично, с какой целью он едет. Владимир может снова услать его, чтобы опять «справить», внести или собрать дань, или Потык по собственному почину едет на охоту, или он просто уезжает в чистое поле «на трои сутоцьки», иногда даже сразу после свадьбы. Чаще всего он едет за данью. В некоторых случаях его подвиги более или менее подробно описываются (он, например, обыгрывает в шахматы царя Вахрамея и выигрывает у него дань — внесено из былины о Добрыне и Василии Казимировиче), но эти подвиги с точки зрения стройности построения песни затягивают ход действия, являются, собственно, излишними, и разработка их всегда несколько бледновата. Тем не менее, эти подвиги, внешне затягивающие ход действия, до некоторой степени нужны, так как они рисуют облик героического Потыка.
   Но обычно Потык не совершает своих подвигов до конца. В самый разгар его игры в тавлеи с царем Вахрамеем или Налетом Налетовичем, или на обратном пути в Киев, прилетает голубь и возвещает о смерти его жены. Он бросает игру, хотя и выиграна несметная казна, бросает дань, добычу и на своем коне, который теперь вдруг оказывается волшебным, через три часа уже прибывает в Киев (Рыбн. 166). В других случаях он менее тороплив. Отправляясь в Киев, он не забывает взять с собой дань. Иногда известие о смерти приносят не голуби, а его крестовый брат Добрыня Никитич; в таких случаях Потык перепоручает ему отвезти в Киев дань, а сам спешит в Киев налегке (Гильф. 6).
   Почему Потык так спешит в Киев, что в некоторых случаях он даже забывает о поручении, данном ему Владимиром? Такая спешка была бы понятна, если бы он мог выручить свою жену из беды. Но этого нет. Нет никаких признаков того, чтобы Потык надеялся спасти свою жену. Он спешит на собственную смерть, ибо он связан роковым уговором и записью. Он хочет лечь в могилу с женой. Потык никогда не делает ни малейших попыток уйти от исполнения этого обязательства. Наоборот: прибыв в Киев, он немедленно отдает все распоряжения об устройстве могилы на двоих. Его спешка вызвана страхом, что ее похоронят без него. Распоряжения его всегда описываются очень обстоятельно. Интересно отметить, что в записи Кирши Данилова жену Потыка хоронят на санях, как это производилось в древней Руси.
   Строится огромный склеп, «клеть», или «колода». Потык входит в могилу. Могила засыпается землей, и все от нее уходят. Марья добилась своего. Своими колдовскими чарами она увлекла Потыка в свой подземный мир, в могилу, и погубила его.
   Но русский герой не может погибнуть от руки или от нечистых чар колдуньи-иноземки. Что предстоит борьба, видно по тому, что Потык, спускаясь в могилу, иногда берет с собой оружие. В некоторых случаях он прихватывает клещи и прутья, часто он запасается хлебом. Иногда в могилу проводится веревка, соединенная с колоколом, в который Потык может звонить. Все эти детали предвещают какие-то события, но какие — это пока ниоткуда не видно.
   Мы не будем следить за всеми вариациями того, что происходит в могиле. Обычно в склепе появляется змей, и Потык его убивает. Такое развитие является несколько неожиданным, и мы не можем признать его исконным. Из всего предыдущего видно, что Авдотья — великая колдунья. Мы должны были бы ожидать, что она будет продолжать свои козни и за могилой, куда она увлекает мужа. Если бы оказалось, что змея — сама Авдотья Лиходеевна, мы должны были бы признать такое развитие исконным. Такие случаи действительно есть, и они прекрасно выражают смысл былины. Марья превращается в змею и пытается пожрать Потыка. У Рябинина Потык берет с собой клещи и прутья и истязает ее. Змея вновь превращается в Марью, после чего она клянется ничего больше против него не предпринимать, хотя потом свою клятву нарушает (Рыбн. 12). Такие случаи отнюдь не единичны, хотя они встречаются не очень часто. Только в беломорской традиции они составляют правило. Здесь Марья всегда превращается в змею и хочет пожрать Потыка (Марк. 8, 74; Крюк. 50). В других местах эта трактовка встречается реже (Рыбн. 12; Григ. III, 21). Данную форму мы должны признать художественно наиболее удачной, соответствующей всему ходу развития и облику героини, и она действительно имеется у таких прославленных певцов, как Рябинин или Крюкова. Эта форма также и самая архаическая.
   Тем не менее количественно преобладает другая. Мертвая Марья не превращается в змею. Змея появляется из земли или неизвестно откуда и хочет пожрать труп, или начинает сосать его грудь, или она стремится пожрать обоих. Потык берет змею Б клещи и заставляет ее принести живой воды или убивает змею и головой или кровью ее мажет Марью, отчего она оживает.
   В тех случаях, когда Марья сама обращается в змею, она этим полностью себя изобличает (беломорская традиция). В таких случаях никакого оживления нет. Потык прозревает и приканчивает свою жену. Он тут же в могиле рубит ее на мелкие кусочки. Такое окончание вытекает из всего предыдущего и вскрывает его внутренний смысл. Герой побеждает соблазн, идущий от нечистого существа неизвестного роду-племени. Марья лебедь белая обернулась поганой еретицей, и Потык ее уничтожает, как врага человеческого рода. Он освобождается от ее чар и вновь становится героем, русским могучим богатырем.
   На этом песня могла бы закончиться. Она в таком виде совершенно закончена и внешне и внутренне. Герой избавился от колдовских чар своей жены, он стряхнул с себя позорное наваждение, он вновь стал человеком и богатырем, а враг его, воплощающий собой колдовское, нечистое начало, полностью посрамлен и уничтожен.
Однако над эпосом тяготеет древняя традиция. Как мы видели, в догосударственном эпосе добытая героем жена очень часто похищается, и герой отправляется ее искать. Этим дается начало новому звену повествования. Именно это происходит с Потыком и его женой.
   Продолжение возможно, конечно, только в тех версиях, в которых Марья не убивается. Потык убивает змея, оживляет Марью и продолжает с ней жить. Традиция требует, чтобы жена у героя была похищена и чтобы герой отправился ее искать. Эта традиция соблюдается и здесь; но совершенно неожиданно, и это киевское нововведение, Потык возвращается не с Марьей, а с другой женой, поскольку первая должна понести суровое наказание.
   Потык вновь, теперь уже в третий раз, усылается из Киева с каким-нибудь поручением. В его отсутствие жену у него похищают. Однако это похищение жены (весьма редкий сюжет в русском эпосе) совершается уже в иных формах, чем это имело место в докиевском эпосе. Там похититель был каким-нибудь хозяином огненного моря и пр., в русском эпосе он принимает форму военного врага. Образ его еще фантастичен, но он уже предвещает будущих исторических врагов исторического Киева, под влиянием которых этот образ приобрел новые черты.
   Слава о бессмертии Марьи разносится далеко за пределы Киева, и на Киев наезжает какой-нибудь фантастический Вахрамей Вахрамеич, или Иван Окульевич, или король политовский и т. д. и требует выдачи жены Потыка.
   Весть об этой беде доходит до Потыка. Он спешно возвращается в Киев и бьется с войском Вахрамея. В некоторых случаях он одевается в женскую одежду, выдает себя за требуемую Марью и таким образом проникает в стан врага, а затем начинает жестокую расправу. Он один бьется с войском целых три месяца. Он бьется как истинный богатырь. Мы вновь видим героического Потыка.
   В этой войне из-за женщины герой может проявить чудеса личной храбрости, но не такие войны, отдаленно напоминающие нам троянскую войну, которая также ведется из-за похищенной женщины, составляют содержание русского национального эпоса. Храбрость только тогда признается подлинной, полноценной храбростью, когда она направлена не на достижение личных целей, а на благо всего народа. Такой вид геройства и такой тип героя выработаются в русском эпосе позднее. Чудеса храбрости, которые совершает Потык, еще не делают его героем в подлинном смысле этого слова.
   Побив всех врагов до единого и вернувшись в свой дом, Потык обнаруживает, что Марья бежала с тем самым Вахрамеем, против войска которого он боролся.
   Потык отправляется в поиски своей исчезнувшей, уведенной или похищенной жены, похищенной с ее собственного согласия. Мы не будем подробно останавливаться на всем, что происходит с Потыком. В отличие от эпоса предыдущих стадий, где герой выдерживает тяжелую борьбу и с торжеством возвращает себе жену, русская былина развивается совершенно иначе. В до-киевском эпосе жена была неповинна в том, что ее увозили. Она оставалась верна своему мужу, даже будучи в руках чудовищного людоеда, грозящего ей смертью. Соперника убивали, и жена переходила в руки мужа. Здесь не то. Марья сама изменила мужу, изменила после того, как ей не удалось погубить его. Но отличие не только в этом. Отличие состоит также в том, что в эпос вносится индивидуальная любовь. Потык еще не излечен от своей страсти. Она обращена на недостойное этого чувства существо. Но Потык должен избавиться от нее, и Марья должна быть наказана и уничтожена.
   Богатырь, побежденный любовным порывом, в эпосе не может изображаться как герой в собственном смысле этого слова. Подлинным героем этой третьей части является уже не Потык, а Илья Муромец и Добрыня Никитич, которые уже играли некоторую эпизодическую роль в повествовании, но которые только теперь становятся главными героями. Это — герои новые, уже не связанные с традицией, созданные течением русской жизни и русской истории. Мы уже раньше видели, что они до некоторой степени противопоставляются Потыку. Они — герои иного типа и характера. Они доводят действие до счастливого конца, благодаря им Потык спасается, приходит в разум и расправляется с своей женой-колдуньей.
   Они — крестовые братья Потыка, и он зовет их себе в помощники в том деле, которое он считает самым важным для себя: в, поисках исчезнувшей жены. Но тут он наталкивается на решительный отказ.


Не честь-то нам, хвала молодецкая,
А ехать нам за бабой след с угоною,
А стыдно нам будет да похабное.
А едь-ко ты один, добрый молодец.
(Гильф. 52)


   Поиски жены представляют собой не подвиг, а выражают падение Потыка, падение, в котором он доходит до позора и от которого его спасают Илья и Добрыня.
   Вкратце дело сводится к тому, что Потык доезжает до палат политовского или иного короля, похитителя Марьи, и требует выдачи жены. Фигура похитителя обычно не обрисовывается. Марья видит приближение Потыка, едет ему навстречу и встречает его где-нибудь в поле или около леса. Она прикидывается любящей, ласковой, клянется ему в верности, подносит сонного или какого-нибудь другого зелья и превращает его в камень.
   Теперь настал момент, когда Илья и Добрыня должны выступить. Можно осудить героя за его порочные чувства, можно отказать ему в помощи, когда он пускается в недостойное его предприятие, но нельзя дать погибнуть крестовому брату, русскому герою, который еще может послужить Киеву. Илья Муромец говорит:


А почем ты клал с ей заповедь великую?
Еще не послушал моего ты наказаньица.
А ведь жалко всё тебя, Михайлушко,
А как жалко тебя, доброго молодца,
А как русского могучего богатыря!
(Марк. 74)


   Что с Потыком случилось несчастье, они узнают по тому, что конь Потыка прибегает в Киев без седока, или они просто спохватываются, что его долго нет, или они начинают чувствовать необыкновенную тоску и едут выручать своего крестового брата. Они отправляются его искать и находят камень, в котором опознают заколдованного Потыка. Но так как русские герои никогда не владеют никаким колдовским искусством, они бессильны перед чародейством Марьи и не могут вернуть Потыку человеческого облика: камень надо поднять и бросить через плечо; но волшебный камень прирос к земле, и поднять его оказывается для простых смертных делом невозможным. На помощь героям является неизвестно откуда взявшийся таинственный калика, который и совершает спасение. С необыкновенной легкостью он подымает заколдованный камень, бросает его через плечо и возвращает Потыку человеческий облик. Так же таинственно, как он появляется, он исчезает и, исчезая, называет себя святым Николой. Читатель былины здесь вспоминает былину о Садко, где тот же Никола спасает Садко от соблазна водяных красавиц и учит его, как вернуться в Новгород. Христианская религия берет верх над языческой. В некоторых случаях и в этой былине, как и в былине о Садко, Николе ставится часовня.
   Но спасти Потыка не так легко: он не хочет быть спасенным, он все еще не излечен от своей страсти. Едва очнувшись от каменного сна, он спрашивает о Марье.


И не спрашивал ни про Киев-град,
Ни про князей-бояр, про богатырей,
— Ай же, братья мои названые!
А где моя богатырска молода жена?
(Рыбн. 166)


   Осуждение Потыка и противопоставление ему киевских героев и всего круга киевских интересов и киевской жизни здесь высказано совершенно ясно.
   Это повторяется дважды. Дважды Марья превращает его в камень, и дважды герои при помощи калики Николы выручают Потыка.
   Видя, что таким способом ей не погубить Потыка, Марья придумывает на этот раз новую, более действенную, но и более мучительную и унизительную казнь для него. Она вновь его опаивает, но на этот раз не превращает его в камень. У нее есть глубокий и темный подвал; в этом подвале она его распинает, прибивает его к стене гвоздями по рукам и ногам.
Картина, изображающая героя, висящего на стене, пригвожденного к ней женой-колдуньей, воплощающей в своем образе древнюю, враждебную людям темную и страшную силу колдовства, полна мрачного величия. Она представляет своего рода страшное предостережение для всех, кто еще не освободился от чар этой колдовской силы, как от них свободны Добрыня и Илья. Но на этот раз крестовые братья не могут помочь. Потык скрыт так глубоко, что они не могут его найти.
   Но помощь является снова, и снова она является совершенно неожиданно. Современная поэтика требует, чтобы появление новых персонажей было известным образом подготовлено и мотивировано. Случайность не признается нами удачным разрешением создавшейся в художественном произведении трагической или иной сложной ситуации. Но народ смотрит на свое искусство иначе. Народ не слишком заботится о внешней связности. Это не значит, что искусство это слабо или неполноценно. За внешней случайностью исследователь открывает внутреннюю закономерность, которую народ ощущает очень хорошо и которой он и руководствуется. Это значит, что случайность в конечном итоге окажется все же отнюдь не случайностью, а оправданной необходимостью.
   В последний момент оказывается, что у Марьи есть младшая сестра, Настасья. Несмотря на общность происхождения (она тоже дочь ляховинского короля), она представляет собой полную противоположность своей сестре. Она не оборотень, а человек, притом человек прекрасный, наделенный самыми благородными чувствами и стремлениями. Настасья «случайно» спускается в погреб и здесь видит распятого на стене Потыка. Ее доброе женское сердце исполняется сострадания. Она поражена силой и красотой русского витязя, и она его спасает. Она снимает его с гвоздей, подменивает его мертвым татарином, залечивает его раны и достает ему доспехи, коня и оружие. В ее лице эпос противопоставляет коварной, неверной жене, темному демоническому началу женщину, умеющую глубоко и по-настоящему любить, преданную и самоотверженную помощницу. Когда Лиходеевна, увидев его пробуждение, вновь пытается его опоить, он срубает ей голову, или расстреливает ее на воротах как ведьму, или привязывает к хвосту лошади; столь же жестоко он расправляется с ее похитителем, а сам с Настасьей едет в Киев.


Первая женитьба Михайлушки неудачна была,
А вторая женитьба удачная.
(Рыбн. 196)


   В былине ясно обозначается коллизия двух идеологий, которые представляют собой идеологию двух исторических эпох. В лице Авдотьи Лиходеевны осуждена вековая, докиевская традиция, глубоко связанная с остатками первобытно-общинного строя, согласно которой герой основывает семью, добывая жену издалека, не из мира людей, и отстаивая ее против притязаний мифологических чудовищ. В собственно русском эпосе такая жена — уже не жена герою. Она изображается как колдунья и иноземка. Герой, ищущий себе жену, для русского эпоса уже не герой. Его жена подвергается уничтожению, а сам герой, неспособный отделаться от ее чар, — жестокому наказанию. Весь пафос борьбы в этой былине направлен против прошлого. С другой стороны, идеалы настоящего, идеалы Киева, очерчены еще слабо. Победа героя становится возможной только благодаря Илье Муромцу и Добрыне, а также благодаря Настасье, но они в этой былине играют вспомогательную роль, и их образы не выработаны. Развитию положительных героев русского эпоса, развитию тех идеалов, которые будут расти и крепнуть с растущей мощью русского государства, принадлежит будущее эпоса.

 

   Примечания:


   1 А. М. Астахова. Былины Севера, т. I, стр. 619. См. также Пар. и Сойм. 9, 26, 47; Григ. II, 50, 60, 65; Крюк. I, 50; Кон. 15; Шахм. 7; Сок. 20, 87; Андр. 612. J. Bolte und G. Polivka, Anmerkungen, I, № 16; A. Wesselski, Märchen des Mittelalters, Berlin, 1925, S. 189; R. Trautmann, Die Volksdichtung der Grossrussen. Band I, Das Heldenlied (Die Byline). Heidelberg, 1935.

   2 В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. V, стр. 386.

 


   *К стр. 112. ПОТЫК
   Песня эта неоднократно была предметом научного рассмотрения, однако для выяснения сложных вопросов, связанных с ее происхождением, историей и толкованием, сделано очень мало. Литература о ней очень велика, мы выделим лишь главнейшие труды. Ф. И. Буслаев ограничился кратким пересказом, чтобы показать, что Лебедь белая есть мифическое воплощение водяной стихии, в чем он, как показывает анализ былины, ошибается (Народная поэзия, стр. 94—97). Стасов возводил эпизод совместного захоронения к индийской «Махабхарате», а измену жены Потыка к монгольскому «Гесер-Хану» (Соч., III, стр. 1023—1033). Орест Миллер отводит взгляды Стасова, подробно останавливаясь на его материалах и его аргументации, сам же выдвигает взгляд, уже высказанный Буслаевым, будто лебедь-дева — «мифологическая лебедь-дева, сродная юго-славянской виле и германской валькирии». Она олицетворяет собой водную стихию. Гроб, в который она сходит, это — «образ тучи», живая вода, которой Потык ее оживляет, это будто бы дождь и т. д. (Илья Муром. стр. 387—414, 463—477). А. Н. Веселовский писал о нашей былине дважды. В одной из этих работ (Разыскания в области русск. духовного стиха, IX. Праведный Михаил из Потуки. — «Сборн. Отдел. русск. яз. и слов. АН», т. XXXII, № 4, 1883, стр. 355—367) Веселовский связывал эту былину с древнеболгарским житием Михаила из Потуки. Такое сближение надо признать полностью несостоятельным. Основная аналогия, на которой строит свои выводы Веселовский, а именно наличие здесь и там змееборства, — аналогия ложная, не говоря уже о том, что былинный Потык нисколько не похож на святого. В житии змееборство происходит у воды,  и герой спасает девушку от змея, в былине же змееборство происходит под землей: змей наслан коварной девушкой, желающей извести героя. В другой работе (Былина о Потоке и о сорока каликах со каликою. — «Журн. мин. нар. просв.», 1905, V, стр. 303—313) Веселовский привлекает духовный стих позднего происхождения — о 40 каликах — для восстановления предполагаемой древнейшей и первичной формы былины о Потыке. Все, что не подходит под его схему, Веселовский просто объявляет более поздним, чуждым, занесенным извне. Всев. Миллер отрицает связь между болгарским житием и былиной, которую утверждал Веселовский, но все же считает возможным допустить, что имя Михаила Потока (впоследствии Потыка) восходит к указанному житию Михаила из Потуки, чему будто бы способствовало перенесение его мощей из Потуки в Трнов, происшедшее в 1206 г. Он видит в былине сказку, сходную как с европейскими, так и азиатскими сказками и занимающую промежуточное положение. Основная цель Всев. Миллера состоит в том, чтобы доказать юго-западное происхождение этой былины. К такому выводу Всев. Миллер приходит путем анализа географических названий в былине. В ней упоминаются Подолия, Литва, Волынь, что, по мнению автора, доказывает юго-западное происхождение всей песни (Очерки, т. I, стр. 122—128; т. III, стр. 51—52). Г. Н. Потанин в двух статьях, подробно разбирая былину, находит многочисленные соответствия в мелочах между нашей былиной и монгольскими сказками. «В одной редакции они (то есть разрозненные черты. — В. П.) укрепились все вместе, и эта редакция зашла в Россию под видом былины о Марье лебеди белой» («Этногр. обозр.», 1892, № 1, стр. 38—69, № 2—3, стр. 1—22). Чисто эклектически подходит к вопросу А. М. Лобода (Русские былины о сватовстве. Киев, 1905, стр. 85—119). Он не отвергает взглядов его предшественников (например, о связи былины с житием Михаила из Потуки), собственный же взгляд Лободы состоит в том, что образ Марьи лебеди белой идет из свадебной поэзии. В свадебной поэзии этот образ — символ, в былине же лебедь становится человеком, действующим лицом. В большой монографии, посвященной змееборству, А. В. Рыстенко пытается свести нашу былину к сказаниям о змееборстве Георгия (Легенда о св. Георгии, стр. 364—385). Он совершает ту же ошибку, что и Веселовский, рассматривая один эпизод в отрыве от целого и его смысла и руководствуясь чисто внешней и притом ложной аналогией. Потык никакой девушки от змея не освобождает. Наоборот, девушка в былине сама имеет змеиную природу. «Борьба Потыка в могиле со змеем есть слабый, видоизмененный вид борьбы Георгиевской формулы» (стр. 374). Следует еще упомянуть о двух работах Б. И. Ярхо («Этногр. обозр.», 1910, № 3—4, стр. 49—79; «Русск. филологич. вестн.», 1913, № 2, стр. 442—446). В первой из них Ярхо утверждает, что «былина о Потыке сложилась из совершенно разнородных мотивов, сцепившихся благодаря случайно сходственным чертам» (стр. 50). Так Б. И. Ярхо представляет себе процесс народного творчества. Ярхо разбивает всю былину на мелкие и мельчайшие части и возводит каждую из них к какому-нибудь первоисточнику (сказка, Эдда, Нибелунги, Тидрек-сага и др.). Во второй из своих работ автор
объявляет главным источником былины Сигурдов цикл. Специальную работу «О житийных и апокрифических мотивах в былинах» написал Б. М. Соколов («Русск. филологич. вестн.», 1916, № 3). Здесь он повторяет теорию житийного происхождения былины, введенную в оборот Веселовским. В противоположность русским ученым, видевшим в Потыке святого, польский ученый Брюкнер нашел в былине о Потыке не религиозную легенду, а веселую скоморошину, фабльо. Сюжет ее объявляется сказочным; древнейшая форма ее якобы имеется в одной из польских хроник второй половины XIV века (Michajlo Potyk und der wahre der Bylinen. — «Zeitschr. f. slav. Phil.», Bd. III, Heft 3—4, 1926). На других, более мелких работах мы останавливаться не будем.
 


Энциклопедия Брокгауза и Ефрона

Михайло Иванович



   — Поток или Потык, богатырь из числа второстепенных; известен лишь в северно-русских былинах, как красавец и змееборец. На охоте он встречает лебедь, которая превращается в девушку — Авдотью Лебедь Белую, Лиховидевну. Он женится на ней и оба дают зарок: если кто раньше умрет, то оставшемуся в живых быть похороненным вместе с умершим, в одной могиле. Умирает Авдотья; Потока с ее трупом спускают в могилу, на коне, в полном вооружении и с запасом пищи. В могилу является змей; Поток убивает его и кровью убитого оживляет жену. По смерти Потока жену его опускают с ним в могилу. По другим былинам, жена опоила М. Потока и обратила в камень, а сама сбежала с царем Кощеем. Товарищи (Илья, Алеша и др.) спасают Потока и мстят за него, убив Кощея и раздернув конями неверную Лебедь Белую. На сказочный характер былин о Потоке указано было не раз Буслаевым, О. Миллером, Веселовским, Всев. Миллером и Халанским с приведением многих параллелей из сказок всех почти европейских народов. Оборотничество Лебеди Белой — черта, коренящаяся в области религиозных воззрений малокультурных народов и, наряду с опусканием Потока живьем в могилу, отклик давно прошедшего времени; воскрешение, а равно и исцеление с помощью змеиной и вообще чьей-либо крови — мотив очень развитый в средневековой легендарной литературе. Имя Потока одни (Веселовский) пытались объяснить влиянием или заимствованием из житийной литературы (= Михаил из Потуки — святой, боровшийся с драконом), другие (проф. П. В. Владимиров) сопоставляют его с древнерусским именем "Пътка" — птица. В общем вся былина о Потоке имеет гораздо более сходства с западноевропейскими сказками, чем с азиатскими, хотя не лишены интереса некоторые совпадения наших былин о Потоке с эпизодами поэмы о Гессер Хане, монгольском богатыре.

Литература. "Песни", собран. Киреевским (6, IV); "Песни", собр. Рыбниковым (I, II и IV); Онежские былины, собр. Гильфердингом (1-е изд. № 6, 40, 52, 82, 150, 158); Буслаев, "Историч. очерки" (I, 239); О. Миллер, "Илья Муромец" (337); А. Веселовский — ("Журнал М. нар. пр.", 1887, апр., и "Разыскания в области рус. дух. стиха" (IX, 365); Bc. Миллер, "Этнограф. обозрение" (XI); Халанский ("Рус. фил. вестн.", XXVII, 113); Л. Майков, "Сборн. Акд. наук" (LIII, № 5, изд. былин по тексту XVII в.); Тихонравов, "Этнограф. обозрение" (VIII): Liebrecht, "Zur Volkskunde" (41, 380) и "Germania" (XXI, 67); Máchol, "О bohatýrském epose slovanském" (I, 167); П. В. Владимиров, "Введение в историю русской словесности" (стр. 225).

В. П.


Проф. А. П. СКАФТЫМОВ. ПОЭТИКА И ГЕНЕЗИС БЫЛИН ОЧЕРКИ


Поток.

   Вс. Ф. Миллеру (№ 196, стр. 122—128) былина о Потоке напоминает сложную сказку на тему о неверной жене. Содержание ее стоит ближе к Западно-Европейским сказкам, хотя есть элементы и восточные.

180

   Основной сказкой для былины, повидимому, было спасение жены от змея; для этого параллелей больше на Западе. На Запад тянут и имена в былине (Подоленка, политовский король). Вохрамей, Кощей пришли из сказок. Имя Потока наводит на сравнение былины с житием Михаила из Потуки. Сближает их распространенное имя Потока — Михайло-Поток Иванович, оба они храбрые витязи, оба около воды находят девицу. Все же сходства мало, но основной мотив — змееборство — однако, здесь на лицо; к нему потом пристали сказки. В 1206 году было перенесение мощей из Потуки в город Трнов. Были чудеса (по житию). Это подновило память, вынесло имя за пределы родной страны (Болгария), пришло на Русь, южную, соседнюю с Болгарией, в первой четверти XIII века.

   А. Н. Веселовский рассматривает былину в соотношении ее с былиной о сорока каликах со каликою (№ 47). Вот его выводы (формулированы им самим): 1) Былина о Потоке — сказка, примкнувшая, быть может, к имени и некоторым положениям (озеро, змей, девица) повести о Михайле из Потуки, и в этом виде к былинному циклу Владимира. 2) Один из эпизодов былины утрачен и выделился в былину о сорока каликах со каликою; либо последняя сложилась самостоятельно, тогда как сходный мотив первой был забыт и былина досказана мотивами песни об Иване Годиновиче. 3) Та и другая гипотеза одинаково допускают влияние на былину о сорока каликах со каликою жития Михаила Черноризца и какой-нибудь легенды (вернее жития), сходной с повестью о паломнике к св. Иакову Компольстельскому. 4) Образ жены Потока сложился по образу Марины в былинах о Добрыне. Не оттуда ли и замена имени Авдотьи Лиховидовны, знакомого старым записям, другим: Марья (Лебедь белая), Маринка, Марфа? (стр. 312—313).

    А. М. Лобода (№ 128) представляет былину о женитьбе Потока комбинацией разных черт. Тесно соприкасаясь с некоторыми былинными образами (былины про королевичей из Крякова) и с обрядовой символикой (лебедь и пр.), она входит в круг общеевропейских представлений полумифического, полусказочного свойства (очеловечивание лебеди), поскольку невеста Потока приняла черты вещей девы лебеди (107).

   Б. И. Ярхо (№ 368) прослеживает эпические элементы, приуроченные к имени Михайла Потыка, устанавливает наличность циклизации, приводит отдельные параллели к мотивам змеи, Белой Лебедушки, сорок королей, сорок королевичей, освобождение из камня и друг.

   Б. М. Соколов (№ 299) к мотиву обращения Потока в камень указывает параллель седьмого чуда из „Иного жития“ Николая Чудотворца. По некоторым пересказам былин, Микола Можайский, подняв камень, бросает о землю, и из него выскакивает Михайло; в „чуде“ св. Николай отваливает камень, которого не могли отвалить пятнадцать (или 75) человек (стр. 16).

181

   К былинам о Потоке см. еще в книге А. В. Рыстенко (№ 281) рассмотрение отношения к ним Георгиевской легенды (стр. 344—364).

Ссылки:

12. — Вс. Миллер. Очерки р. народной словесности. Былины I (См. № 196). Изв. От. Р. Я. и Сл., 1898, 3 (III), стр. 905—923 и отдельно. (П.).

47. — Былины о Потоке и о сорока каликах со каликою. Ж. М. Н. П., 1905, № 4, с. 303—313.

128. — Русские былины о сватовстве. Киев. 1905. Рец. см. № 250, 325. (П.). (Б.).

131. Лопарев, Х. Новейшая литература о Св. Георгии Побед. Византийский Временник, т. XX (1913), в. I, 25—50. (О работах Крумбахера, Ауфгаузера, Рыстенка, Голста (Hulst) Работу Рыстенко см. № 281.

175. — Обзор трудов В. Ф. Миллера по народной словесности. Изв. О. Р. Я. и Сл., 1914, 2; 1915, 1, с. 291—349. Ср. Древности. Труды Слав. Ком. М. А. О., т.V, протоколы, стр. 57—58, доклад А. В. Маркова о кн. В. Ф. Миллера. Очерки, т. II. (П.).

196. — Очерки русской народной словесности. Былины, I—XVI. М. 1897. Отзыв см. № 12, 175 (П). (Б).

250. Перетц, В. Рец. на кн. А. Лободы „Былины о сватовстве“ (см. № 128) Киевск. Унив. Изв., 1904. (П.). (Б.).

281. Рыстенко, А. В. Легенда о Св. Георгии и драконе в византийской и славянской русской литературе. Одесса. 1909. V—536 (Есть глава: Георгий и былинные сюжеты“). То же напечатано в „Записках Новор. Унив“. ч. CXXII. Одесса. 1909. Отзыв см. № 131. (П). 

299. — О житийных и апокрифических мотивах в былинах. Р. Ф. В. 1916.

325. Трубицин, Н. „Пересмотр“ русск. был. о сватовстве. (По пов. кн. Лободы № 128). Ж. М. Н. П., 1905, дек.

368. Ягич, В. Заметка об Илье Муромце. Arch. f. Sl. Phil., 1903, XXV.

Реклама :

                            Сайт музея мифов и суеверий русского народа      

Все опубликованные материалы можно использовать с обязательной ссылкой на сайт:     http://sueverija.narod.ru  

Домой   Аннотация   Виртуальный музей   Каталог   Травник   Праздники   Обряды   Библиотека   Словарь   Древние Боги   Бестиарий   Святые   Обереги   Поговорки  Заговоры  Суеверия  Как доехать

   152615 Ярославская обл. город Углич. ул. 9-го января д. 40. т.(48532)4-14-67, 8-962-203-50-03, 8-905-134-47-88

Гостевая книга на первой странице                                                                                      Написать вебмастеру