Святогор

Спонсор странички :

Содержание:

"Древняя Русь в лицах боги, герои, люди" Б. Путилов - СПб, Азбука, 1999.

Энциклопедический словарь "Славянский мир I-XVI века" В. Д. Гладкий, Москва  Центрополиграф 2001 г.

Энциклопедия Брокгауза и Ефрона

Пропп В. Я. Русский героический эпос

Проф. А. П. СКАФТЫМОВ. ПОЭТИКА И ГЕНЕЗИС БЫЛИН ОЧЕРКИ


"Древняя Русь в лицах боги, герои, люди" Б. Путилов - СПб, Азбука, 1999.

 

Святогор

   Это один из самых загадочных персонажей русского былинного эпоса. Святогора трудно назвать героем, потому что, собственно, никаких подвигов он не совершает. Чем-то величественным, суровым и даже трагическим веет от его облика. Он выглядит одиноким скитальцем — без дома, без родных, без спутников и даже — без родной земли: она его «не носит», не выдерживает. Он привязан только к Святым горам:


Мне не придано тут ездить на святую Русь,
Мне позволено тут ездить по горам
да по высокиим...

В другом варианте:
На тых горах высокиих,
На той Святой горы,
Был богатырь чудный,
Что во весь же мир он дивныи,
Не ездил он на святую Русь,
Не носила его да мать сыра земля.

Он — обладатель колоссальной силы, под стать великанам, но применить ему ее некуда.
Он едет в поле, спотешается,
Он бросает палицу булатную
Выше лесушку стоячего,
Ниже облаку да ходячего,
Улетает эта палица
Высоко да по поднебесью;
Когда палица да вниз спускается,
Он подхватывает да одной рукой...

Святогор и Микула Селянинович. Художник Н. Кочергин
 

   А в другом варианте — еще выразительнее: «Не с кем Святогору силой померяться, а сила-то по жилочкам так живчиком и переливается. Грузно от силушки, как от тяжелого беремени».
Подобно Волху, Святогор пришел из древней мифологии: с ним были связаны представления о горных великанах, воплощавших величие гор. Но, в отличие от Волха, Святогор не нашел своего места в новой жизни, не встал рядом с киевскими богатырями, защищавшими Русь от внешних врагов. Он остался персонажем старого мира и оказался обреченным на гибель. В былинах о Святогоре кроется некий глубинный философский смысл, который, вероятно, разные поколения разгадывали по-разному. Былины о Святогоре — это былины о том, как богатырь расстается с жизнью; и гибнет он не в бою, а в споре с какой-то неведомой, непреодолимой силой. Сила эта — не человеческая, она воплощена в предметах, с которыми Святогор справиться не может. Однажды богатырь наезжает в поле на «маленькую сумочку переметную».

Хотел поднять погонялкой эту сумочку —
Эта сумочка да не ворохнется;
Опустился Святогор да со добра коня,
Он берет сумочку да одной рукой —
Эта сумочка да не сшевелится;
Как берет он обема рукам,
Принатужился он силой богатырской,
По колен ушел да в мать сыру землю —
Эта сумочка да не сшевелится,
Не сшевелится да не поднимется.

   В варианте, который, вероятно, в наибольшей степени соответствует трактовкам Древней Руси, развязка такая: «По колена Святогор в землю угряз, а по белу лицу не слезы, а кровь течет. Где Святогор увяз, тут и встать не мог, тут ему было и кончение». Что такое эта сумочка? В известных нам текстах XIX—XX веков есть такие объяснения: «В сумочке... тяга земная», «тягость от матушки сырой земли», «весь земной груз сложен». Значит, богатырь отважился состязаться в силе со всей земной мощью великой и потерпел поражение. Уже в Древней Руси понимали: землю не надо ни поднимать, ни переворачивать — ее надо обустраивать и оберегать. Но богатырь старых времен, призванный для глобальных дел, оказался к этому не способен. И поэтому он обречен. В другой былине гибель Святогора происходит по-иному.
   Святогор в сопровождении Ильи Муромца наезжает на пустой гроб. Богатыри примеривают его — Илье Муромцу он оказывается велик, а Святогору — как раз по росту.

Говорит Святогор да Илье Муромцу:
«Ай же ты Илья да мой меньший брат!
Ты покрой-ка крышечку дубовую,
Полежу в гробу я, полюбуюся».
Как закрыл Илья крышечку дубовую,
Говорит Святогор таковы слова:
«Ай же ты Ильюшенька да Муромец!
Мне в гробу лежать да тяжелёшенько,
Мне дышать-то нечем да тошнёхонько.
Ты открой-ка крышечку дубовую,
Ты подай-ка мне да свежа воздуху».
Как крышечка не поднимается,
Даже щелочка не открывается,
Говорит Святогор да таковы слова:
«Ты разбей-ка крышечку саблей вострою».
Илья Святогора послушался,
Берет он саблю вострую,
Ударяет по гробу дубовому, —
А куда ударит Илья Муромец,
Тут становятся обручи железные.
Начал бить Илья да вдоль и поперек,
Все железные обручи становятся.
Говорит Святогор таковы слова:
«Видно, тут мне, богатырю, кончинушка.
Ты схорони меня да во сыру землю».
 

Святогор-богатырь и Илья Муромеи,. Художник И. Билибин
 

   Во введении к главам о русских богатырях мы уже говорили, что в былинах редко встретим «натуральные» картины жизни, а чаще преобладают картины фантастические или, можно сказать, условные, неправдоподобные. Но через эту условность и фантасмагорию с поразительной силой и остротой открываются нам сложнейшие жизненные ситуации!
   Очевидно, что встреча Святогора со своей смертью-гробом предуказана, ее не отвратить. Более того, попытки спастись лишь приближают гибель. Илья Муромец исполняет просьбы Святогора, чтобы вызволить его из гроба, но каждое действие Ильи на самом деле лишь приближает трагическую развязку и делает спасение Святогора невозможным. Когда Святогор осознает, что конец его близок, он решается высказать свою последнюю волю: он хочет передать Илье Муромцу громадную силу — единственное наследство, которое может от него остаться. По одним вариантам, Илье нужно наклониться к гробу, и Святогор дыхнет ему в лицо. По другим — он передаст силу через слюну. Однако во всех случаях Илья отказывается.

Говорит Илья да таковы слова:
«У меня головушка есть с проседью,
Мне твоей-то силушки не надобно,
Мне своей-то силушки достаточно.
Если силушки у меня да прибавится.
Меня не будет носить да мать сыра земля».

   В этой былине происходит смена поколений богатырей: уходит навсегда старое богатырство в лице Святогора — не связанное еще по-настоящему с миром народной жизни, далекое от интересов и забот Русской земли, тяжеловесное, не знающее, к чему применить непомерную силу; его сменяют молодые богатыри, сила которых направляется на служение людям, на защиту справедливости, на оборону Руси. Их в былине воплощает Илья Муромец. Он уже не молод по возрасту и умудрен опытом, но он принадлежит новому богатырскому поколению. И, конечно, не случайно именно на долю Ильи выпала великая роль — проводить в иной мир Святогора и даже, невольно, способствовать его концу.


Энциклопедический словарь "Славянский мир I-XVI века" В. Д. Гладкий, Москва  Центрополиграф 2001 г.



   СВЯТОГОР — древний богатырь в восточнославянской мифологии. В русском былинном эпосе тяжести его не выносит «мать сыра земля», но сам он не может превозмочь тяги земной, заключенной в суме; пытаясь поднять суму, он уходит ногами в землю. С. считался воплощением первобытной силы (его первая встреча с Ильей Муромцем, которого С. кладет в карман вместе с конем, — типичное деяние древнего великана), неприменимой и поэтому обреченной на гибель. Илья и С. примеряют гроб, встреченный ими на пути, тот оказывается впору С, который не может снять крышки. Перед смертью С. с дыханием передает Илье лишь часть своей силы (герою нужна человеческая, а не великанская сила).
   Гибель С. при безуспешной попытке вытянуть из земли «суму переметную» и смерть в каменном гробу как-то связаны с землей: С. не может осилить землю, земля не может носить С. Земля и С. в некотором роде антагонисты; недаром С. похваляется: «Как бы я тяги нашел, так я бы всю землю поднял». Вместе с тем С. связан с землей, с ее темными хтоническими силами: он лежит на земле или на горе (иногда — сам как гора) и, как правило, спит; он ложится в землю в каменный гроб. Обладатель хтонической силы, он не в состоянии ни совладать с ней (отсюда мотивы хвастовства и бессмысленной демонстрации силы: С. позволяет Илье Муромцу трижды ударить его со всей богатырской силой, сравнивая эти удары с укусом комарика), ни найти этой силе применения — героически-воинского (как у Ильи Муромца и других русских богатырей, охраняющих границу) или хозяйственно-производительного (как у Микулы Селяниновича). С. изолирован от других героев былинного эпоса (Илья Муромец нужен только для того, чтобы присутствовать при гибели С. и как бы усвоить пагубные уроки чрезмерной и нецеленаправленной силы), не совершает никаких подвигов. В отличие от других богатырей, С. неподвижен, привязан к одному локусу (Святые горы). Святые горы, как и их обитатель и хозяин, противопоставлены в былинах Святой Руси. В одном из вариантов былины С. сообщает своему отцу, что был далеко на Святой Руси, но ничего не видел и не слышал, а только привез оттуда богатыря (характерно, что отец С. — «темный», т. е. слепой, — признак существа иного мира). Совпадения названия места и мифологического персонажа (Святая гора: Святогор), неразличение деятеля и места глубоко архаично. Связь С. с горой может оказаться непервичной. К тому же эта гора должна пониматься не как самое высокое святое место, а как преграда на пути, место неосвоенное, дикое. В этом смысле С. находится в одном ряду с такими же бесполезными хтоническими богатырями русских сказок, как Горыня, Дубыня и Усыня: не случайно в одной из былин С. назван Горынычем, что соотносит его и с Горыней и со Змеем Горынычем. В реконструкции С. — хтоническое существо, возможно открыто враждебное людям. В поздних версиях С. щадит Илью Муромца, передает ему свою силу (хотя и предлагает Илье третий раз вдохнуть его дух или лизнуть кровавую пену, что привело бы к гибели Ильи), сознает свою обреченность и проявляет своего рода покорность судьбе. В этом «улучшении» образа С. сыграл роль и внешний фактор — эпитет «святой». Но сам этот эпитет, как и все имя С, является, видимо, результатом народно-этимологического «выпрямления» первоначального имени, близкому названиям типа Вострогор, Вострогот, принадлежащим мифологической птице, связанной с горами («Вострогор-от птица да всем птицам птица»; «Вострогот птица вострепещется, а Фаорот гора вся да восколеблется» и т. п.). Другие формы, типа русского «веретник» (существо птицезмеиной природы, вампир), делают возможным предположение о связи этих имен и имени С. с иранским божеством Веретрагной, одна из инкарнаций которого — сокол. В этом контексте не только имя С, но и отдельные черты его (хвастовство, сверхсила, смерть, связанная с камнем или землей, присутствие другого богатыря, не поддавшегося той же смерти) находят точные параллели в иранском мифе о каменном (камнеруком) богатыре Снавидке, погибшем от хвастовства.


Энциклопедия Брокгауза и Ефрона


Святогор


— богатырь русского былевого эпоса, стоящий вне киевского и новгородского циклов и лишь отчасти соприкасающийся с первым в былинах о встрече С. с Ильей Муромцем. С. в эпосе является огромным великаном, "выше леса стоячего"; его с трудом носит мать-сыра земля. Он не ездит на святую Русь, а живст на высоких Святых горах; при его поездке мать-сыра земля потрясается, леса колышутся и реки выливаются из берегов. Однажды, чувствуя в себе колоссальные силы, он похвалился, что если б было кольцо в небе, а другое в земле, то он перевернул бы небо и землю. Это услышал Микула Селянинович (вар. — старцы) и бросил на землю сумочку, которую С. тщетно пытается сдвинуть, сидя на коне, а затем, сойдя с коня и взявшись за сумочку обеими руками, погрязает в землю по колени и здесь, не одолев "тяги земной", заключавшейся в сумочке, кончает свою жизнь. По другому рассказу, Илья Муромец в пути, под дубом, в чистом поле, находит богатырскую постель длиной 10 саж., шириной 6 саж. Он засыпает на ней на три дня. На 3-й день с северной стороны послышался шум; конь разбудил Илью и посоветовал спрятаться на дубу. Явился С., на коне, держа на плечах хрустальный ларец, в котором находилась его жена-красавица. Пока С. спал, жена его соблазняет на любовь Илью и затем сажает его в карман мужа. В дальнейшем пути конь говорит С., что ему тяжело: до сих пор он возил богатыря с женой, теперь везет двух богатырей. С. находит Илью и, распросив, как он попал туда, убивает неверную жену, а с Ильей вступает в братство. На пути у Северной горы богатыри встречают гроб с надписью: "Кому суждено в гробу лежать, тот в него и ляжет". Гроб оказался велик для Ильи, а за С. захлопнулась крышка, и тщетно он пытался выйти оттуда. Передав часть своей силы и свой меч Илье, он велит рубить крышку гроба, но с каждым ударом гроб покрывается железным обручем. Третий эпизод — женитьба С.; он спрашивает у Микулы, как бы узнать судьбу. Микула посылает его к Северным горам, к вещему кузнецу. На вопрос С. о будущем, он предсказал ему женитьбу на невесте, живущей в приморском царстве 30 лет на гноище. С. поехал туда и, найдя больную на гноище, положил около нее 500 руб., ударил ее в грудь мечом и уехал. Девушка пробудилась; кора, покрывавшая ее, сошла; она превратилась в красавицу, и С., услыхав о ее красоте, приехал и женился на ней. После свадьбы С. увидел на ее груди шрам, узнал в чем дело и понял, что от судьбы не уйдешь. Анализ этих трех сюжетов привел исследователей к следующим заключениям: 1) Мотив о подымании сумочки — общераспространенный в эпосе других народов и в свазаниях о других богатырях: Анике, Колыване, Вольге, Самсоне. В югослав. поэзии в роли С. выступает кралевич Марко; то же на Кавказе рассказывают о нарте Сослане. Сумочка соответствует камню в былинах о Потоке, что совпадает со средневековым рассказом о Александре Македонском, которому жители райской страны дают в дань камешек; этот камешек, который нельзя ни свесить, ни измерить, обозначает в символич. толковании еврейского мудреца человеческое око = зависть. Параллельным является древнее северное сказание о споре Тора с великаном. 2) Параллели по второму мотиву, о неверной жене С., указываются в персидском сборнике Tuti-Nameh, в сказках 1001 ночи, в индийских буддийских сказках. Вероятно, это эпизод восточного происхождения. 3) К эпизоду о гробе С. указывают параллели в сказаниях апокрифического характера об Аароне и Моисее, несомненно еврейского происхождения. Сказания и повести о подобном гробе известны у малоруссов, кошубов, итальянцев, цыган, мадьяр, в древнем Египте. 4) Эпизод о женитьбе С., известный в одной только побывальщине, восходит к народным сказкам, опирающимся на средневековые повести о том, что "суда Божия не минути" (ср. пов. в "Римских Деяниях" перев. в XVII в. на рус. яз.). По своим. подробностям — поездка к северному колдуну-кузнецу — эта побывальщина напоминает эпизод "Калевалы". Женитьба на девушке, лежащей на гноище, встречается в стар. рус. повести о царевиче Фиргисе. Несмотря на массу параллелей, собранных для освещешя личности С., она остается мало разясненной. Прототип русского С.-силача не может считаться найденным, хотя предложено много гипотез: Вольнер сравнивает его с св. Христофором, по легенде перенесшим Христа через воду; Жданов утверждает, с большей вероятностью, что прототипом С. был библейский Самсон. Веселовский полагает, наоборот, что на былинного Самсона-богатыря перешли черты С.; в другом месте он же указывает на возможный источник — "Александрию", где говорится "о великом муже, которого увидев удивился Александр": он лежал на высокой горе 1000 шагов длиной и 200 шир., что напоминает постель С. Халанский отмечает возможное влияние кавказских сказаний о великанах и нартах и сходство осетинского Муккары с С. Вс. Миллер более доказательно обставил вопрос о влиянии кавказских сказок на русские и на связь их между собой. Имя С. можно считать за эпитет, создавшийся по его месту жительства — Святым горам.

См. Гильфердинг, "Онежские былины"; Рыбников (I), Ор. Миллер, "Илья Муромец"; Wollner, "Untersuchungen"; Халанский, "Великор. был. киевск. цикла"; Всев. Миллер, "Экскурсы"; Жданов, "К истории былевой поэзии"; Веселовсюй, "Южнор. былины" (IV); "Ж. М. Н. Просв.", 1888, май; Петров, "Тр. Киев. Дух. Акад.", 1878, май; Machal, "О bohatypskem epose slovanskem" (I).

В. П.
 


Пропп В. Я. Русский героический эпос

  СВЯТОГОР



   К наиболее древним героям русского эпоса мы должны причислить также Святогора.

   В отличие от Волха, образ которого забыт и о котором имеется не более 4—5 полных записей песен о его походе, имя Святогора в эпосе чрезвычайно популярно, хотя его образ также заметно стерся. С его именем связано не менее семи различных сюжетов. Часть из них исконна для него, часть приурочена к нему, вероятно сравнительно поздно. К сюжетам, которые несомненно исконны для Святогора и принадлежат к области эпоса, надо отнести два: это, во-первых, рассказ о том, как Святогор наезжает на сумочку переметную, которую он не может поднять, и, во-вторых, рассказ о том, как он ложится в гроб, который за ним захлопывается. Все остальные сюжеты о Святогоре связаны с его именем и образом только внешне, известны и в ином приурочении, имеют прозаическую и отрывочную, фрагментарную форму и в большинстве случаев исполняются не как самостоятельные, законченные художественные произведения, а как коротко рассказанные эпизоды в сводных рассказах. Частично они носят библейско-легендарный характер (Святогор сближается с библейским Самсоном), частично характер сказочный или даже фарсовый.*

   Обе основные былины, исконно связанные с образом Святогора, повествуют о его гибели. В одном случае он надрывается, пытаясь поднять необыкновенную сумочку, которую невозможно поднять с земли, во втором тщетно пытается откинуть крышку гроба, в который он лег живым. Крышка захлопывается за ним навсегда, и спасти его оказывается невозможным.

   Что обе лучшие и наиболее древние песни о Святогоре повествуют о его гибели, — отнюдь не случайно. На сто с лишним сюжетов, известных классическому русскому эпосу, сюжеты о гибели героев исчисляются единицами. Так, Дунай и Сухман кончают свою жизнь самоубийством. Обе эти былины по своему содержанию глубоко трагичны. Трагически погибает Василий Буслаевич. Остальные герои, в песнях о них, никогда не умирают и не погибают. Наоборот: получая силу, Илья, например, одновременно получает пророчество, что смерть ему в бою не писана. Русский герой не погибает, и не об этом поются песни. Былина о том, как перевелись витязи на Руси, по нашим данным относится не к эпосу, а к духовным стихам, о чем речь будет ниже.

   Если в рассказах об одном герое дважды, и притом по-разному, говорится о его гибели, это означает, что гибель связана с самой сущностью, с природой этого героя, что в лице Святогора изображается герой обреченный. В отличие от гибели других героев, в его гибели нет ничего трагического. Его гибель как бы закономерна и в слушателе не вызывает сожаления о нем.

   Облик Святогора одинаков в обеих песнях о нем и может быть рассмотрен раньше изучения нити повествования.

   Имя Святогора указывает на его связь с горами. Попытки увязать это имя с пушкинскими местами — со Святой горой близ  Опочки или со Святыми горами на Донце, делавшиеся в науке, не убедительны. Святогор связан не с мягкими среднерусскими возвышенностями, он связан с каменистыми горами и ущельями. Он идет «но крутым горам да по святым местам» (Григ. III, 50). Он «Горыныч» (Пар. и Сойм. 40). К. Аксаков в детстве слышал рассказ о том, как Илья Муромец находит гору, «а на ней лежит огромный богатырь, сам как гора». На этой горе он спит (Кир. I, стр. XXX—XXXI). Илья иногда видит его уснувшим на своем коне на уступе высокой горы. Святые горы противопоставляются Святой Руси. Как Святая Русь — удел богатырей, так Святые горы — место, отведенное Святогору, откуда он, как правило, никогда не выходит на Русь. Певцы объясняют это тем, что он так велик и тяжел, что земля его не носит, не держит.

 

Не ездил он на святую Русь,
Не носила его да мать сыра земля.

(Гильф. 1)

Не несла-де его да коня доброго,
Еще мати не несла да как сыра земля,
Да сидит на коне да засыпает сидит.

(Григ. III, 114)



   При встрече с Ильей он говорит:



Я бы ездил тут на матушку сыру землю, —
Не носит меня мать сыра земля,
Мне не придано тут ездить на святую Русь,
Мне позволено тут ездить по горам да по высокиим,
Да по щелейкам да толстыим.

(Там же)



   Последние слова показывают, что дело не только в непомерной величине и тяжести Святогора, но что ему «не придано», «не позволено» выезжать за горы на Русь. В лице Святогора мы имеем, таким образом, героя, связанного с некоторой ограниченной территорией, находящейся за пределами Руси. Такая ограниченность территории характерна для распределения земель по родам или племенам, когда земли и угодья каждого племени были запретны для соседей, тогда как русские герои пользуются всем простором и привольем Руси, где эти племенные границы давно исчезли. Русские герои — герои всей русской земли, Святогор — герой ограниченной местности, носящей по своему пейзажу нерусский характер.

   Слово «Святогор» образовано по тому же принципу, как «новосел», «зимогор», «белорусс» и другие, и обозначает принадлежность. От этого имени образуется прилагательное: он богатырь
«святогорский» (Гильф. 1) в противоположность «святорусским» богатырям.1

   Уже из приведенных отрывков видно, что Святогор представляется как герой непомерной величины. В некоторых вариантах он так велик, что при встрече с Ильей кладет его к себе в карман вместе с его богатырским конем.

   Мы знаем, что гиперболизм был некогда одним из основных средств поэтизации. Облик Святогора унаследован от тех времен, когда огромный рост и нечеловеческая сила считались признаком истинного героя. Облик Святогора создался раньше, чем создались образы главных героев русского эпоса. Он отличается не только гиперболической величиной и тяжестью, но и гиперболической силой. Некоторые из песен о нем с самого же начала описывают эту силу: «Не с кем Святогору силой померяться, а сила-то по жилочкам так живчиком и переливается. Грузно от силушки, как от тяжелого бремени» (Рыбн. 86). «А Иванищу-Святогору была сила дана господом самим. Что бы ни возьмет, ничего не чувствует, все легко» (Сок. 269).

   Уже из приведенных отрывков видно, что сила эта Святогору в тягость. Она не находит применения; такая сила уже не вызывает восхищения слушателей. Спящий, дремлющий, огромный Святогор — это образ силы неподвижной и не находящей применения. Никаких подвигов Святогор не совершает.

   Все это приводит к предположению, что Святогор — герой тех времен, когда величина и сила были основными признаками героя. Для нового времени, для Киевской Руси, нужна сила не как таковая, а сила, которая находит себе применение. Героизм нового типа определяется не столько наличием физической силы, сколько способом ее применения.

   В обеих былинах о Святогоре он не только погибает, но противопоставляется героям позднейшим.

   Былина о том, как Святогор не может поднять переметной сумочки, известна в 10 опубликованных записях.2 Из них 9 падают на прионежский край и одна — на Мезень. Формально это дает право говорить о том, что данная былина — местное образование. Однако этому противоречит глубокий исторический смысл былины, наличие в ней не местных и не поздних, а раннеисторических и общерусских черт.

   Возможно, что в других районах она, как одна из древнейших, уже не сохранилась. Имя Святогора широко было известно, о чем свидетельствуют другие, более поздние сюжеты о нем, имеющиеся и в других районах, а не только в онежском крае.

   В этой былине Святогор обычно изображается едущим на коне без определенной цели. Такое начало отличает эту былину от других русских былин. Русские герои обычно изображаются как едущие куда-нибудь с определенной целью. Былина о Святогоре и сумочке имеет характер дорожного приключения героя. Такая композиция характерна для очень раннего эпоса (много позднее она вновь появляется в авантюрных повестях). Святогору обычно придается кто-нибудь в провожатые, с которым он вместе едет, или певцы заставляют его кого-нибудь встретить. В обрисовке второго персонажа нет единства. Это может быть «пеший молодец», «прохожий», «старичок». В двух вариантах его настигает Илья Муромец, и еще в двух певцы сводят его с Микулой Селяниновичем. С точки зрения внутреннего значения и смысла данного сюжета последний случай, как мы увидим, должен быть признан наиболее удачным. Эта неустойчивость показывает, что ни один из этих случаев не исконен. Названные герои, Илья или Микула, создались позднее, чем образ Святогора, и введены в песню позже. В двух случаях (Рыбн. 86, Пар. и Сойм. 4) Святогор не встречает никого; возможно, что такая форма сюжета — древнейшая.

   Центральный эпизод данной былины состоит в том, что Святогор видит на земле обыкновенную переметную сумочку, какие носят крестьяне и странники. Иногда она просто лежит на дороге, и Святогор на нее «наезжает». Иногда же она появляется иначе. Святогор, беседуя со своим спутником, похваляется своей силой. Обычная форма похвальбы состоит в том, что Святогор берется повернуть землю, если бы был столб и в столбе кольцо. Эта же форма обычна и для других былин, в которых Святогор или другой герой похваляется своей силой.1

   В тех случаях, когда Святогор похваляется своей силой перед Ильей, Илья ему отвечает:



Ай во мне еще сила небольшая есть,
Еще только побиваю я ведь храбростью своей.

(Гильф. 270)



   В этих словах ясно противопоставление героев различного склада. Появление сумочки служит как бы прямым ответом на это хвастовство. Если Святогор не находит ее прямо на земле, то ее кладет на камень прохожий молодец, или это делают два старца, которые затем таинственно исчезают (Гильф. 119), или ее кладет на землю и предлагает поднять «старик седатый» (Григ. III, 114). Наконец сумочка эта может принадлежать Микуле Селяниновичу (Рыбн. 51; Сок. 159).

   Сумочка имеет очень невзрачный вид, и Святогор не придает ей никакого значения. Невзрачная, маленькая сумочка и исполинский Святогор знаменуют столкновение двух различных сил. На самом деле соотношение сил и внутреннего значения их обратно тому, что представляется на первый взгляд: могучий Святогор окажется бессильным по отношению к переметной сумочке, так как сумочка эта не простая. Илья, или Микула, или другой спутник Святогора предлагают ему эту сумочку поднять. Иногда он и сам нагибается с коня, чтобы кончиком кнута поднять эту сумочку. Но эта сумочка «да не сшевелится». Тогда Святогор сходит с коня и пробует поднять сумочку сперва одной рукой, потом «всей силой», «грудью». Он делает нечеловеческие усилия: «По лицу кровавый пот прошиб» (Сок. 159), «А по белу лицу не слезы, а кровь течет» (Рыбн. 86). Стараясь поднять сумочку, он по колена уходит в землю.

   Святогор спрашивает своего спутника, что в этой сумочке. Ответы даются в разной форме, по одинаковые по смыслу. Когда эта сумочка принадлежит Микуле Селяниновичу, он говорит: «В сумочке у меня тяга земная» или «В этой сумочке ношу тягость от матушки сырой земли» (Рыбн. 51; Сок. 159). Сходно выражают эту мысль певцы и в других вариантах: «На ней подписана вся земная тягота» (Гильф. 119). «В ней весь земной груз сложен» (Гильф. 185). «Погружена вся тяжесть во эти во сумочки» (Рыбн. 1). Надрываясь от усилий, Святогор чувствует приближение своего конца: «Верно, тут мне, Святогору, да и смерть пришла» (Пар. и Сойм. 4). У него «все жилы да суставы распущаются» (Гильф. 270). «Где Святогор угряз, тут и встать не мог, тут ему было и кончение» (Рыбн. 86). Иногда певцы прибавляют: «Тут Илья его и похоронил» (Гильф. 270).

  Таково несложное действие этой глубокой по своей мысли былины. Современный читатель не может ограничиться тем лаконичным объяснением сущности таинственной сумочки, которое дается в песнях. Что кроется за «тягой земной», представленной этой таинственной сумочкой?

   На современном языке «тяга земная» означает силу притяжения земли. Однако несомненно, что не физические свойства земли служат предметом этой былины.

   Понятием земли определяется весь основной смысл былины. Как уже указывалось, земля в ней отчетливо противопоставляется горам. По своей земле, по Руси, совершенно свободно разъезжают русские богатыри. По своим «святым горам» ездит Святогор и не может выехать на землю. У певцов нет единства в трактовке того места, где происходит приключение с сумочкой. В большинстве случаев оно происходит на «святых горах». В других — Святогор находит свою гибель тогда, когда покидает свои горы и едет по полям. В былине воспевается земля во всех ее значениях. Земля, на которой Святогор встречает богатырей, есть русская земля, хотя это нигде прямо и не подчеркивается. На этой земле будут создаваться новые формы человеческого общежития, осуществляемые нарождающимся русским государством. Поэтому Святогору, не совершающему никаких подвигов, представляющему в своем образе огромную, но дремлющую и не прилагаемую силу, противопоставляется Илья Муромец. Сила Ильи — в совершаемых подвигах во славу отчизны, тогда как у Святогора отчизны нет. Но Святогору противопоставляется не только Илья, но и Микула Селянинович. Земля требует освоения, а это освоение требует таких сил, перед которыми ничтожной представляется грубая физическая сила Святогора. Для этого требуется сила труда. В крестьянском сознании — это почти исключительно труд земледельческий. Этим объясняется, почему в дальнейшем развитии сюжета Святогор стал противопоставляться Микуле: Микула подкидывает Святогору свою сумочку, которую он сам носит с такой легкостью, перекидывая ее через плечо за лямки. В данной былине Вольга точно так же не может поднять сумочки Микулы, как в другой, позднейшей былине он не может поднять принадлежащей Микуле сохи. Сумочка знаменует тяжесть земледельческого труда, для которого недостаточно той физической силы, которой обладает Святогор: для этого требуются иные силы — силы, носителем которых изображается крестьянство. Земледельческий труд есть один из важнейших факторов в создании новой государственности.

   Поэтические достоинства этой былины понимали и ценили такие писатели, как Глеб Успенский, Некрасов, Горький. Успенский в четвертой главе своей книги «Власть земли», которая не случайно повторяет заглавие всей книги и также называется «Власть земли», подробно пересказал нашу былину в том ее варианте, в котором Святогор встречается с Микулой. По-видимому, Успенскому эта былина была известна по устному источнику, так как ни один из печатных вариантов ее не совпадает полностью с его пересказом. Успенский глубоко понимал ту связь, которая соединяет русского крестьянина с землей и с трудом на ней. Он показывает, что вне этого труда крестьянин не мыслил своей жизни. Народ, говорит он, «до тех пор сохраняет свой могучий и кроткий тип, покуда над ним царит власть земли, покуда в самом корне его существования лежит невозможность ослушаться ее повелений, покуда они властвуют над его умом, совестью, покуда они наполняют все его существование». В качестве доказательства этой мысли Успенский приводит былину в подробном пересказе.

   При всем уважении к народолюбию Успенского фольклорист не может согласиться с тем толкованием, которое он придает этой былине. Дело не во власти земли над крестьянством, а как раз наоборот: во власти крестьянина над землей. Крестьянин в этой былине изображается не как «кроткий раб» земли, а как ее хозяин в силу своего могучего труда над ней. Овладение землей, как поворотный момент в истории русской культуры и в становлении русского государства, есть основной предмет воспевания в этой былине.

Иначе подошел к этой былине Некрасов. Он не пересказывает ее, не останавливается на ней как на целом и не делает никаких попыток ее истолкования. Некрасов пользуется ею как гениальный поэт и извлекает из нее некоторые художественные образы для осуществления своих поэтических замыслов; он видит и правильно определяет в этой былине не воспевание «кротости» и послушания власти земли, а как раз наоборот — исполинских сил народа.



Ты думаешь, Матренушка,
Мужик — не богатырь?
И жизнь его не ратная,
И смерть ему не писана
В бою — а богатырь!



   Сумочка и ее «тяга» для Некрасова — та страшная «тяга», то вековое бремя, которое подымал и выносил наш народ. Кровавый пот, текущий по лицу богатыря, у Некрасова выражает народные страдания.



Покамест тягу страшную
Поднять-то поднял он,
Да в землю сам ушел по грудь
С натуги! По лицу его
Не слезы — кровь течет.

 

   Однако, чтобы правильно понять мысль Некрасова, нельзя приведенные слова изолировать из контекста. Слова эти находятся в поэме «Кому на Руси жить хорошо» в главе «Савелий, богатырь святорусский». Рассказ ведется от имени крестьянина Савельюшки, который, не вынеся издевательств помещика, поднял крестьян и заживо закопал в землю управителя. Образ Савелия — один из самых ярких и революционно острых в творчестве Некрасова. Не всегда народ будет носить ярмо, в народе есть богатырские силы, чтобы сбросить его, — такова основная мысль Некрасова, выраженная поэтическими средствами героического эпоса.

   Поэтическую силу образа Святогора ощущал М. Горький, когда в статье «Разрушение личности» поставил этот образ в один ряд с образами Прометея, Геркулеса, Ильи, Микулы и других; в них Горький видит «широкие обобщения, гениальные символы», говорит о них как о гигантских обобщениях жизненного опыта народа. Подробное ознакомление с былинами подтверждает эту мысль Горького.

   Другая былина о Святогоре очень близка к первой по своей идейной направленности. В XIX—XX вв. она пользовалась более широкой известностью, чем первая. Опубликовано 25 записей ее из Онежского края, с Поморья, Печоры, Пинеги, Мезени.1 Обращает на себя внимание жизнеспособность этой былины вплоть до нашей эпохи. Из 25 записей ее 11 были сделаны в советское время, частично они отличаются прекрасной сохранностью.

   В этой былине Святогор также показан в сопровождении спутника. Но если в предыдущей песне спутник не имел определенного облика и мог быть представлен различными героями или даже совсем отсутствовать, то в данной былине спутником всегда является Илья Муромец. Илья Муромец здесь не только спутник, но и важное действующее лицо. Может быть, именно этим объясняется как широкая распространенность, так и лучшая сохранность и устойчивость этой былины. Как и где Илья с Святогором встречаются, для хода и смысла повествования несущественно, и трактовка этого момента подвержена колебаниям, особенно в сводных текстах. Чаще всего Святогор едет по горам или по чистому полю и иногда, сидя на своем коне, спит. Илья, видя незнакомого богатыря и принимая его за нарушителя границ, или по другим причинам, со всего размаха ударяет его своей булавой по голове. К изумлению Ильи, этот богатырский удар не оказывает на Святогора никакого действия. Он не просыпается и не оглядывается и только после третьего раза замечает Илью.



Я думал, кусают русские комарики,
Ажно славный богатырь Илья Муромец.

(Гильф. 265)

 

   С этими словами он засовывает Илью вместе с его конем к себе в карман.

   Весь этот эпизод нарушает своим фарсовым характером суровый и величественный стиль былины. Возможно, что он заимствован из другого сюжета, прикрепленного к Святогору: он носит с собой в кармане, в ларце, свою неверную жену. Там подобная деталь художественно уместна и составляет органическую часть повествования и вяжется с его стилем. Здесь же она носит характер вставки, нужной, чтобы оттенить огромные размеры Святогора, но для хода действия несущественной. Во многих вариантах этой детали нет, и повествование от этого не страдает. Конь жалуется, что ему тяжело носить двух богатырей, Святогор вынимает Илью, они братаются и вместе едут дальше.

   Совершенно так же, как и в предыдущей былине, и часто в тех же выражениях Святогор хвастает своей силой.

   Как бы в ответ на это хвастовство Святогор по дороге вдруг видит гроб. Как и в предыдущей былине, Святогор как бы наезжает на свою судьбу. С этого момента начинается специфическое для данной былины развитие действия.

   Гроб этот описывается различно, но наезд на него обязателен для всех вариантов. Гроб стоит в поле или на дороге. «Стоит тута да дубовый гроб» (Пар. и Сойм. 4). Иногда он каменный, что хорошо вяжется со всем обликом Святогора, связанного с горами: «Да гробница тут да каменна» (Гильф. 119; Сок. 1). Но гроб может быть и железным, и деревянным. Он всегда очень велик: «Плащаница огромная», «Большинский гроб» (Пар. и Сойм. 40; Гильф. 1). Еще чаще Святогор и Илья встречают двух работников, которые этот гроб делают или устанавливают. Они соответствуют тем старцам, которые в предыдущей былине подкидывают Святогору сумочку. «Два человека гроб делают» (Онч. 61). Обычно это именно старцы: «Старцы работают домище» (Аст. 25).

   Слушатель сразу понимает, что гроб этот находится здесь или изготовляется неспроста. Старцы, строящие гроб, иногда таинственно исчезают. Певцы от себя иногда прибавляют, что это были ангелы. Гроб этот ниспослан свыше. Он представляет собой судьбу Святогора. Мысль о судьбе иногда влагается в уста Святогора. Он, например, спрашивает: «А кому в этом гробе лежать сужено?» (Пар. и Сойм. 4). Эта же мысль может быть выражена в форме надписи на гробу: «Кому суждено в гробу лежать, тот в него и ляжет» (Рыбн. 51).

   Святогор всегда убежден, что гроб сужден не ему, а Илье, и предлагает Илье лечь в него, примериться к нему. Илье гроб всегда велик. Тогда в гроб ложится Святогор, но он уверен, что гробница эта не для него: «Лягу и всю разопру ее» (Аст. 5); «Я ляжу, так весь гроб раздавлю у вас» (Аст., стр. 338). А когда оказывается, что гроб ему впору и выдерживает его, он, как бы вызывая на поединок судьбу и те силы, которые ниспослали ему этот гроб, просит Илью накрыть гроб крышкой. Чаще дело происходит иначе: крышка сама наскакивает на гроб и так крепко прилегает к нему, что Святогор со всей его силой не может ее скинуть.

   Некоторые исследователи сопоставляли этот эпизод с мифом о египетском боге Осирисе. Осирис также ложится в приготовленный для него гроб; его коварный брат захлопывает крышку и сбрасывает этот гроб в Нил. Если бы эта аналогия была исторически верна и возможна, она означала бы, что в лице Святогора мы имели бы старинное божество. Но аналогия эта ложная: Осирис, бог растительности, ложится в гроб, чтобы весной вместе с растительностью вновь воскреснуть. Его смерть — смерть временная. Смерть Святогора есть смерть окончательная. Он уходит из жизни потому, что его пора прошла. Это не фатализм, а художественное выражение исторической необходимости; в этом «судьба» Святогора.

   Святогор не хочет мириться со смертью. Он просит Илью разбить крышку гроба. Илья берет свой меч или свою палицу (или меч самого Святогора, который он не всегда может сразу поднять) и наносит мощные удары но крышке гроба. Но происходит чудо: от ударов Ильи на гроб наскакивают железные полосы или обручи. «Где ударит, там станут железные обручи» (Рыбн. 138). «Ставятся обручи железные» (Гильф. 1). Только теперь Святогор смиряется: «Видно, судьбина поискала меня» (Рыбн. 51). «Видно, тут же есть богатырь да кончается» (Гильф. 1).

   Святогор хочет перед смертью передать Илье свою могучую силу. Передача силы в песнях может совершаться различно: Святогор, например, предлагает Илье припасть к щели или даже сделать отверстие в гробу и принять его последний вздох. Он передаст ему силу вместе с дыханием.



Я дохну на тебя духом богатырским.

(Рыбн. 51)

Я ведь дуну-то своим духом в тебя да богатырским-то,
Ты прими от меня да себе силушки.

(Марк. 61).



   Это дыхание иногда изображается как пар: «Пар пойдет» (Аст. 5).

   В других случаях Илья должен перенять силу иным способом: надо утереть свое лицо потом умирающего. «Утрись ты этим потом, и примешь силу мою» (Сок. 269). Другие певцы говорят, что этого поту надо лизнуть (Гильф. 265). В одном случае говорится, что из него пойдет сила, и в ней надо искупаться. В других вариантах говорится, что из него пойдет пена; стремление к утроению приводит к тому, что пойдут три разные пены, пена трех разных цветов. Одну из них — последнюю, надо лизнуть: «А пойдет бела (пена), возьми ее на персту и съешь небольно много; тогда силы в тебе прибудет» (Онч. 61).

   Оба представления — представления о том, что можно перенять силу от живого или умирающего через его дыхание или от умершего путем приобщения к его останкам — имеют глубокую доисторическую давность. Наш интерес к ним определяется, однако, не этим, а способом их художественного использования и некоторыми деталями. Если бы Святогор просто и безоговорочно передал свою силу Илье, это означало бы, что Илья — простой преемник и продолжатель Святогора. Но дело происходит не так, и в этом основной смысл былины. Умирает и уходит в безвозвратное прошлое старый герой, но он передает свою силу новому герою, герою новой исторической эпохи. Илья Муромец — не продолжатель Святогора. Есть очень интересный и не случайный вариант, в котором Илья отказывается от силы Святогора:



У меня головушка есть с проседью,
Мне твоей-то силушки не надобно,
А мне своей-то силушки достаточно.
Если силушки у меня да прибавится,
Меня не будет носить да мать сыра земля.

(Пар. и Сойм. 4)



   В этом замечательном варианте ясно высказана мысль, которая в других вариантах как бы зашифрована. Святогор предупреждает Илью, чтобы он только один или два раза лизнул пены или принял бы только один вздох, не принимал бы третьего вздоха и т. д., иначе он погибнет, или сила его будет столь непомерна, что земля его не будет носить, то есть он уподобится Святогору. Иногда Илья знает это и без предупреждения Святогора: «Будет с меня силы, братец, не то земля на себе носить не станет» (Рыбн. 51). Таких примеров можно привести много. Святогор передает Илье всегда только часть своей силы. Это означает, что по существу сила Ильи качественно иная. В лице Ильи народился новый герой, которому нужна физическая сила не как таковая: она нужна ему для подвигов, которых неуклюжий Святогор совершить не может. Физическая сила соединяется с новыми идеалами и применяется для осуществления их. Смена героев выражает смену двух исторических эпох — в этом основной, глубочайший смысл былины. Святогор ушел в прошлое, теперь вступает в силу Илья.

   Мы должны признать эту былину художественно весьма совершенной. Она сложилась позже, чем предыдущая былина. В той форме, в какой мы ее знаем, она смогла сложиться только тогда, когда уже сложился образ Ильи, а сложился этот образ, как мы увидим, позже, чем образы других героев. Но самый замысел, сюжет, должен был сложиться раньше, в эпоху, когда герои-исполины еще не были забыты, но когда они перестали удовлетворять новым идеалам, требовавшим новых героев.

 

   Примечание:

   1 Исчерпывающие данные об имени Святогора и его вариантах, а также о литературе вопроса даны в статье проф. А. Мазона. См. A. Mazon. Svjatogor ou Saint-Mont le géant. Revue des études slaves, 1932, tome, XII, fasc. 1—2, p. 160—201.

   2 Рыбн. 1, строки 1—68; Рыбн. 51, сноска 3; Рыбн. 86; Гильф. 119, строки 1—139; Гильф. 185; Гильф. 270; Григ. III, 114, строки 1—63; Пар. и Сойм. 4, строки 1—44; Русские сказки Карелии, Петрозаводск, 1947, № 1. Сок. 159; Сок. 269. Ср. также Кир. I, стр. XXX—XXXI.

 

  *Кроме рассмотренных сюжетов, о Святогоре имеется еще ряд других, приуроченных к его имени и к имени Самсона в более позднее время и имеющих новеллистический, сказочный или фарсовый характер. Они восходят к иноземным и книжным источникам, известны лишь в небольшом количестве записей, не входят в основной состав русского героическою эпоса и здесь не могут быть рассмотрены (Илья Муромец у отца Святогора, женитьба Святогора, Святогор и его неверная жена, сюжет Самсона и Далилы и некоторые другие).
   Литература о Святогоре небогата. Имеется лишь небольшое количество попутно высказанных мелких замечаний, носящих характер догадок. Наиболее обстоятельное и интересное исследование принадлежит И. Н. Жданову. Жданов разыскивает многочисленные параллели из области библейско-апокрифической литературы и сказки. Книжное происхождение некоторых из сюжетов о Святогоре не подлежит сомнению и доказано вполне убедительно. Былинный рассказ о потере силы, имеющийся в ветхом завете, восходит не к библии, а к палее. Рассказ о женитьбе Святогора имеет многочисленные сказочные соответствия и несомненно пришел в эпос из сказки. К такому же источнику восходит рассказ о неверной жене Святогора. (Он широко известен, например, по «1001 ночи».)1 Менее убедительны доводы Жданова, когда для былины о Святогоре в гробу он приводит рассказ Плутарха о смерти Осириса и мусульманские и еврейские апокрифические сказания о смерти Аарона (Аарон и Моисей приходят в пещеру. Здесь Аарон находит гроб, он ему впору, Аарон в него ложится и умирает). Примеривание гроба нередко также встречается в сказках всех народов. Еще менее удовлетворительны доводы Жданова, когда сюжет о сумочке он сопоставляет с легендой о Христофоре. Христофор переносит через реку ребенка-Христа, не зная, кого он несет. Ребенок делается все тяжелее, под его тяжестью Христофор погружается в воду и таким образом принимает крещение от самого Христа (К литературной истории русской былевой поэзии, 1881. Соч., т. I, стр. 611—686). Впоследствии Жданов в другой работе расширил материал для изучения былины о неверной жене Святогора, но ни к каким выводам не пришел (Повесть о королевиче Валтасаре и былина о Самсоне-Святогоре, 1901. Соч., т. I, стр. 842—869). В настоящее время этот материал можно было бы очень значительно расширить. С. К. Шамбинаго сопоставил образ Святогора с образом эстонского Калевипоэга. Ряд частных совпадений (под Калевипоэгом гнется земля, он часто изображается спящим, он кладет человека себе в сумку и т. д.) приводит Шамбинаго к выводу, будто русский Святогор есть не кто иной, как перешедший в русский эпос и обрусевший Калевипоэг. Хотя некоторые точки соприкосновения несомненно имеются, вопрос должен быть разработан в ином направлении, чем это сделано у Шамбинаго (Старина о Святогоре и эстонская поэма о Калевипоэге. — «Журн. мин. нар. просв.», 1902, № 1). Точка зрения Шамбинаго неоднократно подвергалась критике.


1 Богатый подбор вариантов см. A. Wesselski, Märchen des Mittelalters, Berlin, 1923, стр. 185—187. Ср. Андр. * 895.


Проф. А. П. СКАФТЫМОВ. ПОЭТИКА И ГЕНЕЗИС БЫЛИН ОЧЕРКИ

 

Святогор.

   И. Н. Жданов (№ 76) сопоставляет былины о Святоторе с повестью о королевиче Валтасаре. Повесть о Валтасаре представляет соединение нескольсих рассказов, сходных по основной теме. Женская неверность и хитрость иллюстрируется в повести рядом примеров: жена Валтасара изменяет своему красавцу мужу; царица любит какого-то уродливого „поползня“; сожительница Валтасара и царя (общая) прячет своего любовника в сундуке; женщина, которую носит в кольце лев, готова отдаться первому встречному“. Автор приводит параллели: 1) повесть из „Тысячи и одной ночи“ о Шахриаре и Шахзенане; 2) новелла Джиовани Саркамбли, итальянского писателя XV века „De ingenio mulicris adultera“ 3) рассказ об Астольфе и Жакоиде в XXVIII песне поэмы Ариосто „Orlando furioso“ (1533); 4) сказка смоленской губернии, запис. Добровольским; 5) сказка венгерская и др. Повесть о Валтасаре представляет пример проникновения к нам рассказов восточного происхождения через западно-европейскую литературу. — Статья автором не закончена.

   Статья С. К. Шамбинаго (№ 345) сопоставляет былину с поэмой о Калеви-поэге: 1) имя Калева-поэга обозначает гору — Горыныч — Святогор, 2) Калеви, как Святогор, исполин непомерной силы; под ним гнется земля и пр., 3) меч Калеви только он в силах поднять, ср. меч Святогора Илья не может поднять; 4) Калеви почти всегда находится в отдыхе, спит и пр. — ср. то же у Святогора, 5) Калеви и Святогор кладут человека в сумку, 6) над ними обоими тяготеет рок: Калеви погиб от своего меча, Святогор — от гроба, 7) Калеви-поэг — сын Калева, ср. Святогор Колыванович. Вывод: былинный Святогор только в незначительной степени обруселый финский или эстонский богатырь. Место проникновения этого сюжета на Русь автором определяется местом смерти Калеви: близ Чудского озера (русская территория).

   Об отношении былин о Святогоре к финскому эпосу высказался и Вс. Ф. Миллер (№ 222). К финско-эстонскому эпосу былины приклепляются уже именем Колывана. К этому Вс. Миллер присоединяет соображения, высказанные С. К. Шамбинаго (см. выше). В 1891 году

185

   Вс. Миллер в статье „Кавказско русские параллели“ сближал былины о Святогоре с Кавказскими сюжетами. Это сближение одобрили Махаль (О Bohatyrskem epose Slovanskem и Перетц (Энцикл. словарь Брокгауза, т. XXIX, 268), но сам Миллер теперь отказывается от своих прежних соображений: совпадения былин о Святогоре с Кавказскими могли быть от общности природных условий (горы, камни и пр.) Отчество Колыванович говорит за северное происхождение, за это же говорит и имя Святогор — Святые горы, это имеет соответствие с монастырем Псково-печерским успенским Псковского уезда в гор. Печерах, основ. в XV в. (на Святых горах) и с другим монастырем Святогорским успенским в Опочецком уезде Псковской губ. (основ. около 1580 г.).

   А. В. Марков (№ 175, 1915 г. I, стр. 320) не согласен со сближением имени Колыван с именем финского богатыря Калева: Владимиров указывал Самсона и Александра Колывановых в новгородских летописях; имя Колывана употреблено в былине только раз и то в плохой; оно отвлечено от отчества Колыванович; произошло то прозвище от Византийского Калоиоанна (в русской передаче — Калуян, Калоан, Калоиван).

   А. Н. Веселовский не согласен с С. К. Шамбинаго в его отождествлении Святогора с Калеви-поэгом (см. выше № 345); 1) смерть Калеви-поэга — заслуженная (убийство сына ковача), не роковая, как у Святогора; 2) что касается сумочки земной тяги, то параллель этой подробности былин о Святогоре (Самсоне, Колыване) А. Н. Веселовский указывает в народной сказке о Самсоне („Русские и Вильтины“, см. № 48, с. 100).

 

Ссылки:

48. — Русские и вильтины в саге о Тидреке Бернском (Вронском) И. О. Р. Я. и Сл. 1906, III. (Б.).

76. Жданов И. Н. Повесть о королевиче Валтасаре и былины о Самсоне Святогоре. I—II. Ж. М. Н. П., 1901, V, с. 1—24 (не кончено).

175. — Обзор трудов В. Ф. Миллера по народной словесности. Изв. О. Р. Я. и Сл., 1914, 2; 1915, 1, с. 291—349. Ср. Древности. Труды Слав. Ком. М. А. О., т.V, протоколы, стр. 57—58, доклад А. В. Маркова о кн. В. Ф. Миллера. Очерки, т. II. (П.).

222. — О некоторых местных отголосках в былинах. И. О. Р. Я. и сл. 1911, XVI, 4. (П.). (Б.). Перепеч., см. № 235, с. 159—173.

235. — Очерки русской народной словесности. Том III. Былины и исторические песни. Госуд. Издат. Москва — Ленинград. 1924.

345. Шамбинаго, С. Старины о Святогоре и эстонск. поэма о Калевин-поэге. Журн. Мин. Нар. Пр. 1902, № 1. (Б.)

Реклама :

                            Сайт музея мифов и суеверий русского народа      

Все опубликованные материалы можно использовать с обязательной ссылкой на сайт:     http://sueverija.narod.ru  

Домой   Аннотация   Виртуальный музей   Каталог   Травник   Праздники   Обряды   Библиотека   Словарь   Древние Боги   Бестиарий   Святые   Обереги   Поговорки  Заговоры  Суеверия  Как доехать

   152615 Ярославская обл. город Углич. ул. 9-го января д. 40. т.(48532)4-14-67, 8-962-203-50-03, 8-905-134-47-88

Гостевая книга на первой странице                                                                                      Написать вебмастеру