ДЮК СТЕПАНОВИЧ

Спонсор странички :

Содержание:


"Древняя Русь в лицах боги, герои, люди" Б. Путилов - СПб, Азбука, 1999.

Энциклопедия Брокгауза и Ефрона

Пропп В. Я. Русский героический эпос

Проф. А. П. СКАФТЫМОВ. ПОЭТИКА И ГЕНЕЗИС БЫЛИН ОЧЕРКИ


"Древняя Русь в лицах боги, герои, люди" Б. Путилов - СПб, Азбука, 1999.

Дюк Степанович


   Какое странное имя у этого героя — совсем не русское! Ученые связывают его с латинским dux, итальянским duka — в значениях «герцог», «воевода», с украинским дюк — «богач».
   В некоторых версиях былины Дюк предстает как чужеземец. Он приезжает в Киев из дальней страны — «из Карелы упрямыя» или «из Индии богатыя». По-видимому, тексты Древней Руси называли родиной Дюка Га-лицко-Волынскую землю: в XII—XIII веках это княжество было могущественным и независимым от Киева. В отличие от известных нам богатырей, которые из своих княжеств едут в Киев, чтобы стоять на защите Русской земли, Дюк приезжает сюда с недобрыми целями.
   С самого начала былинного повествования в Дюке выделяются две особенности. Первая — богатство героя, роскошь его наряда. Вот, к примеру, как описывается снаряжение Дюкова коня:

И седлал седелышко во две тысячи,
Накинул попону не суредниную —
Оторочена была попона в три строки:
Перва строка была красна золота,
Другая строка чиста серебра,
Третья медью-казаркою,
Которая медь подороже
злата и серебра,
Подороже скатнего жемчуга;
Дорога была попона — во три тысячи.


   Вторая — обладание чудесным оружием и магическим знанием. Дюк владеет тремя стрелами, которые оперены перьями «сизого орла»: этот орел на море бьет птиц, потом летит к утесу и оставляет там несколько своих перьев; их подбирают купцы-корабельщики и развозят по разным землям, дарят царям и богатырям. Дюк к своим стрелам приладил драгоценные камни — яхонты: при полете стрелы светились, и Дюк мог подбирать их ночью.

Дюк Степанович. Иллюстрация к былине. Художник И. Билибин
 

   По дороге в Киев Дюк встречает необыкновенные препятствия — три великие заставы: «змеи поклевучие», «львы-звери поедучие», «горушки толкучие, они сходятся вместе и расходятся». Дюк преодолевает их по совету матери: он бьет коня, первый раз — между ушей, второй — между задних ног, и конь благополучно переносит его в безопасное место. Все эти подробности говорят нам, что в образе Дюка задержались следы мифологического героя (владение чудесным оружием и знанием, как миновать опасности), но преобладают в нем черты богатыря — правда, богатыря, который не участвует в воинских делах и проявляет свое богатырство другими способами. На пути к Киеву Дюк наезжает на шатер, в котором отдыхает Илья Муромец. Такие встречи богатырей в чистом поле обычно выливаются в поединки, и Илья готов помериться с незнакомым богатырем силой, но Дюк уклоняется от битвы и признает превосходство Ильи. Илье это нравится, и он предупреждает Дюка, что если тому придется туго в Киеве, пусть известит его, и он, Илья, «подсобит горю».
   Ради чего приезжает Дюк в Киев, ищет встреч с Владимиром? Похоже, ради того, чтобы покрасоваться, показать свое превосходство перед киевлянами, и главное — чтобы показать, насколько Киев беднее, неустроеннее его Галича, насколько он уступает его городу во всем. Идет серия сравнений — как в Галиче и как в Киеве. Большая часть описаний при этом не содержит ничего исторически реального, они выдержаны в условно-былинной манере, но важна их направленность — возвысить Галич и унизить Киев. Дюк высмеивает киевские мостовые: они «черной землей засыпаны», «подмыло их водою дождевою», и «замарал я сапожки те зелен сафьян»; мосты неровные, даже во дворце настланы плохо. Во дворце в Галиче иное дело:


...построены мосточики калиновы,
А ведь столбики поставлены серебряны...
А ведь постланы сукна гармузинные.


   Убогости Владимирова дворца противопоставлена роскошь дворца Галича. За пиршественным столом сравнения продолжаются. Утонченный вкус приезжего богатыря не выносит киевских калачей, поскольку они плохо пахнут: нижняя корочка — кирпичной печью, а верхняя — хвоей, потому что их обрызгивали помелом из сосновых веток. К тому же тесто месят в сосновых бочках, обитых еловыми обручами. Не то что в Галиче:


У моей родителя у матушки
А построены ведь бочечки серебряны,
А обручики набиты золоченые,
Да ведь налита студена ключева вода...
Да й построены печки муравленые*,
У нас дровца топятся дубовые,
А помялушки повязаны шелковые,
Да ведь настлана бумага — листы гербовые...
А калачик съешь — по другоем душа горит.

 

* То есть покрытые глазурью


   То же самое — с вином: в Киеве оно и варится в неподходящей посуде, и хранится в обыкновенных погребах, так что оно задыхается. В Галиче и посуда другая, и хранится вино подвешенным на цепях: «чарку выпьешь — по другой душа горит».
   Наконец, Дюк сопоставляет богатство свое — и Киева: у него двенадцать погребов золота, серебра и жемчуга, и


На один я на погреб — на красное на золото —
Скуплю и спродам ваш. город Киев.

   Возмущенный похвальбой гостя, Владимир посылает (обычно Добрыню) проверить справедливость слов Дюка. Добрыня сталкивается с таким великолепием, с такими излишествами в роскоши, о которых он не мог и думать. В этих описаниях проявились характерные для Древней Руси понятия о дальних странах с несметными сокровищами и сказочной красотой. В былине упоминается то Индия, то Галич, но это не столь важно. В городе «крыши как огонь горят» — от золотых кровель. Боярский двор — на семи верстах, с позолоченными заборами и столбами, с серебряными подворотнями. Здесь тридцать три терема златоверхих, с хрустальными крылечками. Интерьер — сказочный — с поющими царскими птицами, с росписями на потолках и стенах, изображающими солнце и все небо. Добрыня трижды ошибается, принимая за мать Дюка ее прислужниц — так роскошно они одеты. Сама матушка является вся в золоте и серебре, от нее расходятся лучи по всему городу. Мать открывает перед киевлянами погреба с несметными богатствами. Добрыня, вернувшись домой, признается Владимиру: чтобы набрать столько бумаги, чернил, перьев для описания богатств, надо было бы продать Киев с Черниговом.    Поездке Добрыни в Галич предшествует состязание Дюка с киевским богатырем Чури-лой. Чурила был известен как большой модник, щеголь. Чтобы защитить честь Киева, он вызывает Дюка на спор — кто кого перещеголяет в нарядах: в течение трех лет каждый день нужно выезжать в новом платье и на новом коне. В этом споре за Чурилу поручается весь Киев, за Дюка — один Илья Муромец. Три года — это, конечно, типичная условность; все происходит значительно быстрее. Чурила обувает «сапоги зелен сафьян» с острыми носами и пятками и на таких высоких каблуках, что под сапогом воробьи пролетают. Дюк же обувает лапти, но плетенные из семи шелков и украшенные самоцветным камнем, к тому же они «со свистом». Победа здесь явно за приезжим богатырем. Чурила надевает роскошную кунью шубу, отороченную золотом, серебром и жемчугом. На петельках шубы вплетены изображения девушек, на пуговицах вылиты молодцы, и при застегивании они обнимаются, а при расстегивании целуются. Но и здесь победа остается за Дюком: на его шубе


Во пуговках литы люты звери,
Да во петельках шиты люты змеи.
Да брал он, Дюк...
Плётоньку шелковую,
Да подернул Дюк-от по пуговкам —
Да заревели на пуговках люты звери;
Да подернул Дюк-от по петелькам —
Да засвистали по петелькам люты змеи.
Да и от того-де рёву от звериного,
Да того-де свисту от змеиного
Да в Киеве старой и малой
на земли лежат.


   Чурила, проиграв спор, не успокаивается и вызывает Дюка на настоящее богатырское состязание: нужно на конях перескочить Пу-чай-реку в одну сторону и потом в другую. Состязание это кончается для Чурилы полным позором: он вместе с конем, вооруженный, застревает посередине реки, а Дюк на полном скаку хватает его «за желты кудри» и вытаскивает на берег. Согласно законам богатырских поединков, Дюк готов отрубить побежденному голову, но за Чурилу вступается князь. Так Дюк победителем оставляет Киев:


И поехал Дюк ко городу ко Галичу.
И через стену махал прямо городовую
И через высоку башню наугольную.
И уехал Дюк во Волынь-землю богатую,
Во Волынь-землю и во славен Галич-град.


Энциклопедия Брокгауза и Ефрона

Дюк Степанович


— приезжий богатырь киевского былинного цикла. Имя Д. — византийское Дука (см.). Андроник Д. встречается в византийском романе о Дигенисе. Былины о Д. в устах сказывателей достигают значительных размеров. Отдельные эпизоды частью перебиты и спутаны, так что восстановление основного вида былины возможно лишь при помощи анализа всех дошедших до нас вариантов, число которых превышает 30. Такая критическая работа сделана А. Н. Веселовским в его "Южнорусских былинах", VI. Восстановляемый им порядок эпизодов представляется в следуюшем виде. Д., молодой боярин, снаряжается в Киев из города Галича (иначе — из Индии богатой, Корелы, Волынца). Иногда Д. отпрашивается у матери, Мамелфы Тимофеевны, которая предупреждает его, чтобы он в Киеве на пиру княжеском не хвастал богатырством и ею, матушкою. Прибыв в Киев, Д. застает кн. Владимира в церкви у обедни. Князь удивляется быстроте его переезда из Галича, Д. хвастает своим конем, а Чурила называет заявление Д., что он отстоял заутреню в Галиче и поспел к обедне в Киев, ложью. На пути из церкви ко двору Д. удивляется бедности Киева и хвастает роскошью своего города. Хвастовство продолжается и на пиру, причем Д. находит невкусными и вино, и калачи у князя и хвастает своими платьями и несчетной казной. Чурила вызывает Д. на состязание в щегольстве и в скачке: Д. ежедневно одежду из Индии приносит его конь, и приезжий богатырь перещеголял местного. Победу одержал Д. и в скачке через реку Пучай. Чтобы проверить хвастовство Д., Владимир отправляет посольство в царство Д. матери. Посольство признает, что если продать Киев и Чернигов да купить бумаги для описи Дюкова богатства, то не хватит бумаги. На приглашение князя Владимира жить в Киеве Д. отвечает отказом, мотивируя его тем, что на приезде молодца не учествовали.

   Влияние книжного сказания об Индии богатой на былину о Д. было давно указано исследователями эпоса (см. Н. Баталин, "Сказания об Индийском царстве", Воронеж 1876) и всего обстоятельнее рассмотрено акад. А. Н. Веселовским в названном выше исследовании и в статье, помещенной в "Журн. М. Н. Пр." (1884, февраль). Целый ряд частностей былины в описании Дюковых палат, богатств, одежды и проч. находит себе аналогию в русской редакции (XV в.) сказания об индийском царстве. Придерживаясь плана былины, акад. Веселовский сделал попытку реставрировать византийскую песню или повесть, положенную в основу былины. Повесть имела содержанием путешествие византийского посольства в Индию, чтобы видеть ее чудеса. В русской переделке вместо византийского посла ходило туда же посольство Владимира, причем мотивом хождения было появление при дворе заезжего молодца и его похвальба. Близкую аналогию представляет схема, на которой построены старофранцузские сказания о паломничестве Карла Великого в Иерусалим и Константинополь с целью повидать византийского императора Гугона, слава о величии и могуществе которого дошла до Карла. Другой исследователь былины о Д., М. Халанский (см. "Великорусские былины киевского цикла", глава XVII), указывает на то, что многие бытовые черты былины взяты прямо из русской действительности. По обилию бытовых подробностей былина о Д., по мнению Халанского, стоит выше всех прочих наших былин. Сам Д., несмотря на иностранное имя и полурусское происхождение, — московский боярин XVI—XVII вв.; мать его — московская боярыня; обстановка его жизни — обстановка жизни московского боярства XVI—XVII вв. Былина о Д. рассматривалась еще проф. И. Ждановым, сближавшим ее со сказаниями о Дигенисе ("К литературной истории русской былевой поэзии", стр. 232—239) и О. Миллером ("Илья Муромец", стр. 587—616). Аналогии диковинкам, встречающимся в былине в описании одежды Д., были указаны Халанским в южно-славянских песнях (см. его статью "К былине про Д. Степановича" в "Русск. Филолог. Вестнике" 1891 г., т. XXVI, стр. 165 и след.).

Всев. Миллер.


Пропп В. Я. Русский героический эпос

VII. БЫЛИНА-САТИРА XVI—XVII ВЕКОВ
ДЮК СТЕПАНОВИЧ В СОСТЯЗАНИИ С ЧУРИЛОЙ


   Мы уже не раз имели случай убедиться в том, что русский эпос пронизан элементами юмора и сатиры. Проявление юмора в эпосе часто относили за счет скоморохов. Несомненно, что скоморошье искусство в значительной степени было юмористическим. Можно проследить влияние его на былинный эпос, в большей степени на новеллистический, чем героический («Гость Терентий», «Чурило и неверная жена Бермяты», «Птицы», «Ловля филина» и др.). Однако нельзя преувеличивать это влияние. Чтобы смеяться, народ не нуждался обязательно в услугах скоморохов. Былина о Дюке Степановиче — яркий, колоритный образец народной сатиры, порожденной самой жизнью.
   Ее художественным достоинствам соответствует и ее популярность. Былина о Дюке — одна из самых распространенных. Имеется свыше 70 записей ее.1
   Научная литература, посвященная этой былине, достаточно богата. Основным вопросом в ее изучении считался вопрос о том, кто именно, какая историческая личность изображается в лице Дюка. Но так как на самом деле образ Дюка — художественный вымысел, созданный народной фантазией, ни один из многочисленных и противоречивых ответов на этот вопрос не может считаться правильным и убедительным. В поисках исторического прототипа ученые не заметили сатирического характера и замысла этой былины.*
   Особым путем шел Белинский, который, соответственно со своим методом, прежде всего рассматривал художественную сторону былины. Белинский единственный, кто видел в этой былине иронию, юмор и высокие художественные достоинства. Для него эта былина — «одна из примечательнейших», в особенности по «тону простодушной иронии». Белинский полностью понимал совершенно национальный характер былины: «Эта простодушная ирония есть один из основных элементов русского духа». Это положение Белинский иллюстрирует примерами


Сноски к стр. 477
1 А. М. Астахова. Былины Севера, т. II, стр. 742. См. также Рыбн. 16; Леонтьев 10; Путил. 10 а, в, г; Сок. 243, 269.

478

из былины о Дюке и кончает свое рассуждение, приводя последние слова былины:

А добрым людям на послушание,
Веселым молодцам на потешание.1

   Наше рассмотрение подтвердит точку зрения Белинского. Былина о Дюке Степановиче — сатира, притом она — совершенно русское создание и ниоткуда не заимствована.
   Точка зрения Белинского подтверждается уже на анализе имени Дюка. Имя это может считаться совершенно русским. Нет необходимости возводить имя Дюка к латинскому, западноевропейскому дукс (герцог, вождь) или к византийскому дукас, что означало титул, а затем стало родовым и собственным именем. Уже Халанский показал, что имя «Дюк» может быть увязано с украинским «дук», означающим «богач». Звук «у» при переходе с юга на север вполне мог превратиться в «ю». Это толкование правильно потому, что Дюк — не герцог, не военачальник и не рыцарь, а русский боярин и богач. Вся былина посвящена его сказочному богатству, и самое имя его означает «богач».
   Дюк во всех вариантах былины неизменно изображается как боярский сын, и очень часто так и поется о нем: во Индии «жил молодой боярин Дюк Степанович» (Рыбн. 29 и др.).
   Мы уже знаем, что былинные герои могут иметь различное социальное происхождение. Илья Муромец — крестьянский сын, Алеша — поповский, Добрыня — изредка княжеский и т. д. Но боярский сын нам еще не встречался, и мы не считали бы возможным, чтобы при той социальной борьбе, которая составляет фон и часто — содержание былинной поэзии, боярский сын мог бы стать героем песни. И действительно, как будет видно ниже, боярский сын Дюк подвергается осмеянию.
   Как и подлинные герои эпоса, Дюк начинает свой жизненный путь с того, что выезжает из дому в Киев. Но в противоположность исконным героям, которые по происхождению крепко связаны с родной Рязанью, или с Ростовом, или с Муромом, Дюк появляется из самых разных земель, которые имеют между собой общего только то, что это земли не русские.
   Ученые ломали себе голову над тем, как примирить противоречия в упоминании о родине, месте рождения Дюка. Он как будто рождается в трех и даже больше местах сразу. В олонецкой былине он, например, выезжает

Из славного города из Галича,
Из Волынь-земли богатые,
Да из той Карелы из упрямые,
Да из той Сарачины из широкие,
Из той Индеи богатые.
(Гильф. 225)

Сноски к стр. 478
1 В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. V, стр. 389.

479


   Ни логически, ни исторически совместить эти противоречия невозможно. Название Галича Волынского могло появиться только после того, как Галич, по мере падения Киева в своем значении в XII—XIII веках, стал возвышаться. Но вместе с тем, однако, Волынь-земля с Галичем называются в одной плоскости с иноземной Карелой, Сарачиной и Индией. Волынь-земля фигурирует как иноземный край, а это приводит нас не ко временам могущества Галича, а ко временам его падения и отторжения от русских земель. Волынь и Галич здесь такая же былинно-литературная условность, как Индия или Сарачина. Индия упоминается даже чаще, чем Галич. Ниже будет видно, что под этими названиями кроется иносказание. В упоминании трех стран или городов одновременно мы имеем эпическое утроение, которое, однако, имеет совершенно определенный смысл: Дюк изображается как русский, который одновременно не является русским: он выходец из Индии, из Волыни, из Сарачинской земли (южная трактовка его происхождения) или из карельской земли (привнесение северное). В противоположность Илье, Добрыне, Алеше Дюк — боярский сын, не связанный с родной землей.
   Часто былина начинается с того, что Дюк выезжает на охоту. Охотится он для собственной забавы; охота — забава боярская. Выезд на охоту совершенно не связан с последующим повествованием, легко может выпасть из песни и, действительно, часто отсутствует. Охота здесь — не начало повествования, она служит для характеризации героя.
   Основное качество Дюка состоит в том, что он «щап», щеголь. Таким же щапом в эпосе изображается Чурила. Все содержание былины состоит в том, что Дюк вступит в состязание с таким же, как он, «щапом» и приведет его к полному посрамлению.
   Одно из главных качеств «щапа» заключается в том, чтобы иметь все самое дорогое, самое лучшее и, главное, такое, какого ни у кого нет, по возможности заграничное, что трудно достать и чем можно хвастать.
   Всеми этими качествами обладают стрелы, которыми Дюк стреляет. Самая охота его интересует меньше, чем блестящее, богатое снаряжение. В его стрелах все необычайно, начиная с оперения. Оперение это взято от редкого орла, который роняет свои «прави́льны перьица» в Каменной земле. Эти перья были найдены гостями корабельными и привезены в Галич как величайшая редкость.

480

Не всякому эти перья доставалися,
Доставалися эти перья
Молодому Дюку Степановичу.
(Рыбн. 106)

   Другие рассказывают об этих перьях еще более удивительные истории: они взяты не от всем известного орла, который «летает во чистом поле», «а от того орла, который летает на синем море». Как только орел встрепенется, в море подымаются волны, а в деревнях начинают петь петухи (Рыбн. I, 63). Это соединение величественного моря с прозаическими петухами выдает сатирическую цель певца.
   Сами стрелы трехгранные и сделаны из колотой «морской трости». Они специально выструганы в Новгороде. Клеены они осетровым клеем. Они золоченые. Три отборные стрелы отличаются еще отборной отделкой: на них имеются самоцветные камешки, которые ночью сияют. Обладатель таких стрел не знает заботы, как их искать, когда они перестреляны. Расстреляв их днем, Дюк без труда находит их ночью по их сиянью.
   Многие певцы подробно описывают наряд Дюка. У Кирши Данилова весь наряд не только назван поштучно, но и оценен. Это своего рода оценочная опись в стихах. Переведенная на прозу, она имеет следующий вид: куяк и панцирь стоят 3 000 рублей, кольчуга (золотая) — 40 000, конь — 5 000, лук — 3 000, триста стрел по десять рублей стоят 3 000 рублей. На три стрелы с самоцветными камнями и «аравитским» золотом цены нет, так как они неоценимы (К. Д. 3). Эта опись приобретает свой настоящий смысл при молчаливом сравнении со снаряжением настоящих героев. Герои также иногда хвастают ценой своего коня. Но высокая цена коня есть выражение его высоких боевых качеств. Дюк же ценит дороговизну ради дороговизны. Кольчуга из золота не лучше, а хуже, чем кольчуга железная. Но Дюк носит кольчугу из золота, потому что никто другой такой кольчуги не носит и не может носить. Оттого, что кончики стрелы обвиты арабским золотом, их качество не улучшается, но вырастает их цена. Такое богатство требует блистания, поклонения, и Дюк стремится в Киев.
   О настоящих целях своего выезда Дюк или певцы выражаются довольно туманно, но во всяком случае служить Владимиру Дюк не намерен.


Посмотреть хотит на князя Владимира
И на русских на могучих богатырей.
(Рыбн. 16)

   Иногда говорится, что он хочет ехать в Киев потому, что «Киев-град на красы стоит» (Рыбн. II, 144) и т. д. Эти и подобные слова скрывают его истинные намерения: ему надо показать

481

себя в Киеве во всем блеске, поразить киевлян своим убором и богатством.
   Этой цели соответствует и характер седлания и снаряжения в путь. Иногда это — обычное богатырское снаряжение коня, при котором герой имеет все самое лучшее «не для красы-басы, а для крепости». Но для Дюка это выражение не подходит, хотя оно иногда и применяется. Дюк седлает своего коня именно «для красы-басы». Так, о попоне его коня поется:

Строчена была попона в три строки:
Перва строка была красна золота,
Другая строка чиста серебра,
Третья медью-казаркою,
Которая медь подороже злата и серебра,
Подороже скатного жемчуга;
Дорога́ была попона во три тысячи.
(Рыбн. 181)

   Дюк кладет в тороки свое цветное платье и дорогие стрелы — больше ничего.
   Орест Миллер находил, что «крута» Дюка описывается как западно-рыцарская; на самом деле в облачении Дюка нет ничего ни рыцарского, ни специфически западноевропейского. Снаряжение его не военное. Никогда не упоминается ни о шлеме, ни о мече или щите с гербом, ни вообще о вооружении, кроме дорогих стрел. Тем подробнее описывается убор коня:

Подпруги были шелковые,
Шпеньки были все булатные,
А пряжка у седла красна золота.
Тогда шелк не рвется и булат не трется,
Красно золото не ржавеет,
Молодец на коне сидит, сам не стареет.
(Рыбн. 29)

   Впрочем, конь, как мы еще увидим, обладает прекрасными достоинствами, хотя скорее спортивными, чем военными. Он замечательно быстро бегает и делает огромные скачки.
   Истинная цель выезда хотя и не высказывается прямо, но становится ясной из сцены прощания Дюка с матерью. Эпические матери бывают очень мудры и прозорливы. Такова и мать Дюка. Она видит сына насквозь. Его отъезд ей вовсе не по душе. Как истая русская купчиха или боярыня, она скрывает размеры своего состояния. Она понимает, что Дюк едет хвастаться, и боится огласки своего богатства.

Если случит бог во граде во Киеве,
Ты не хвастай животинками сиротскими,
Сиротскими животинками, вдовиными.
(Рыбн. 29)

482

   Дюк едет в Киев. Мы уже видели, что город, из которого он выезжает, носит несколько фантастический характер. От Киева он отделен тоже фантастическими препятствиями, а именно тремя заставами: толкучими горами, клевучими птицами и «змеем горынищем» (очень подробно — Рыбн. I, 29). Дюк никогда не вступает в бой с ними. Он спасается бегством, быстротой своего превосходного и дорогого коня.
   Таково первое дорожное приключение Дюка. Сам по себе мотив заставы с чудовищными животными — весьма древний и восходит к догосударственным временам русского эпоса. Здесь же он использован весьма реалистически, как средство обрисовки характера Дюка.
   Этим же целям подчинено второе приключение Дюка по дороге в Киев. Он наезжает на шатер и видит спящего в нем богатыря. В русском эпосе такая встреча очень обычна для былин, предметом которых служит единоборство двух героев. Один застает другого спящим, затем они вступают в бой и, наконец, братаются (единоборство Ильи и Добрыни, Добрыни и Алеши и т. д.). Но Дюк отнюдь не стремится к бою. В одной из лучших записей этой былины (от Сорокина) Дюк в смущении стоит перед шатром, где спит могучий богатырь, как впоследствии оказывается — Илья Муромец. Положение Дюка щекотливое. Войти в шатер — значит рисковать быть убитым, бежать — значит быть настигнутым:

Теперь-то мне на уезд как поехати — не уехати,
Как в шатер идти — так убьет меня богатырь.
(Рыбн. 131)

   Мысль о бое Дюку вообще не приходит на ум, он думает только об опасности и бегстве. В этом затруднительном положении он решает испытать судьбу гаданием: если конь Ильи допустит Дюкова коня есть с ним пшеницу белояровую — это добрый знак, тогда он войдет в шатер и избежит боя. Если же нет — он пустится в бегство.

Ежели кони станут смирно есть ту пшеницу белоярову,
То пойду в шатер, — меня не тронет богатырь;
Ежели кони драться станут у той пшеницы белояровой, —
Я поеду на уезд, ежели могу уехати.
(Рыбн. 131)

   Кони мирно едят пшеницу, и Дюк входит в палату. Илья просыпается разъяренный, ругает его и зовет в поле драться.


Ты на что меня будишь от крепкого сну богатырского?
Аль тебя бьют во чистом поле мурзы-татары поганые,
Аль самому тебе хочется съездить во чисто поле,
На дело на ратное, на побоище смертное,
Кто из нас повынесет из чиста поля буйны головы?
(Рыбн. 131)

483

   Теперь Дюк не уповает на свою золотую кольчугу или стрелочки с самоцветными камушками. Он пускает в ход лесть. Он сразу же отказывается от боя, потому что Илья — такой знаменитый и сильный герой, с которым бой невозможен.

Ай же ты, удалый добрый молодец!
Нету с тобой да супротивника
По матушке по святой Руси:
Один у нас богатырь по святой Руси —
Старый казак Илья Муромец:
Некому с тобой да ведь боротися.
(Рыбн. 144)

   В записи от Сорокина Дюк пускается на другую хитрость: он слезно плачет и уверяет Илью, что он приехал для того, чтобы поучиться у него «богатырской поездки».
   Простодушный Илья верит всем словам Дюка, принимает его лесть за чистую монету, берет его в ученики и обещает ему всякое содействие.
   Так Дюк минует опасность быть побитым Ильей Муромцем и завоевывает себе в нем друга. Впрочем, былины никогда не сообщают о том, как шла богатырская выучка Дюка. После встречи с Ильей Дюк едет дальше, в Киев, и благополучно в него прибывает. С этого момента начинается главная часть повествования, тогда как все, что предшествует прибытию в Киев, носит вводный характер.
   Достаточно вспомнить выезд в Киев Ильи Муромца и его подорожные приключения с осажденным Черниговом и Соловьем-разбойником, чтобы ясно ощутить отличие былины о Дюке от собственно героических былин. Подорожные приключения Дюка отнюдь не обязательны и встречаются довольно редко.
   Прибыв в Киев, Дюк прямо отправляется ко двору Владимира, где сидят князья и бояре. Здесь он приводит присутствующих в изумление своим странным видом.

Тут сидят князья, бояра,
Скочили все на резвы ноги
И глядят на молодца, дивуются.
(К. Д. 3)
Его принимают за иностранца:
И тут видит князь молодца незнакомого,
Из других земель приезжего.
(Рыбн. 63)

484

   Чаще, однако, Дюк во дворе никого не застает: он приезжает в воскресный день, и Владимир находится в церкви. Туда же спешит и Дюк.
   Чтобы понять дальнейшее, необходимо иметь в виду, что церковь в старину была не только местом богослужения, но и местом встреч и бесед. На церковную службу обращалось не очень большое внимание. Церковь заменяла своего рода клуб.
   Придя в церковь, Дюк сразу же становится на самое лучшее, самое видное место в церкви, а именно рядом с Владимиром.
   Около Владимира находится его свита. Кто именно его окружает, об этом былина умалчивает, за одним лишь исключением, и это исключение весьма важно. По правую руку Владимира стоит Чурила, а по левую теперь становится Дюк.
   Чтобы понять все значение этой сцены, а также и смысл всего дальнейшего, нужно знать, какие ассоциации, какие воспоминания возникают у слушателей, когда они слышат имя Чурилы. Имя и фигура Чурилы в данной песне предполагаются известными. Без ясного понимания того, что представляет собой Чурила, теряется вся соль этой былины. Дюк и Чурила — антагонисты в этой былине.
   О Чуриле имеются две песни. Одна из них повествует о том, каким образом Чурила появляется при дворе Владимира и принят им на службу. Вкратце дело сводится к тому, что к Владимиру прибегают его работники или же просто киевские мужики с жалобой. Они промышляли зверя, но все их силки и капканы изорваны и изломаны, все лисицы повыловлены, а у самих пробиты головы. Они являются к Владимиру с повязанными головами. Все эти бесчинства творили люди, именовавшие себя дружиной Чурилы. Прибегает вторая и третья толпа избитых жалобщиков — это рыболовы и охотники. Иногда дружина доходит до самого Киева, топчет огороды с капустой, луком и чесноком, калечит старух и срамит молодых.
   О Чуриле рассказывают чудеса: он проживает недалеко от Киева, где-нибудь на Почай-реке или на реке Суроге и т. д. Он несметно богат и необычайно хорош собой. Владимир отправляется к Чуриле, причем не всегда бывает ясно, едет ли он судить его или полюбоваться на его красоту и богатство. Иногда он берет с собой и Апраксу. Владимира встречает отец Чурилы — старый Пленко. Он показывает ему свои сказочно красивые и богатые палаты. Сравнений с Киевом не делается, но все же ясно, что Пленко и Чурила живут богаче, чем Владимир. Устраивается пир с изысканными блюдами. Тем временем со своей многочисленной дружиной, одетой в золото и серебро, появляется и Чурила. Владимир принимает его за иноземного короля. О суде над Чурилой уже нет и помину. Чурила богато одаривает Владимира: шубой или соболями, которые выносятся

485

в драгоценных ларях. Апраксии он дарит золотую камку. Очарованный Владимир зовет его с собой в Киев, и Чурила едет.
   В Киеве у Владимира Чурила занимает разнообразные должности. Он служит в стольниках. Он так хорош собой, что сама Апракса заглядывается на его красоту. Разрезая блюдо, она смотрит на Чурилу и ранит себе палец. К великому смущению и неудовольствию Владимира, она просит его дать Чуриле должность постельничего. Эту должность ему обычно не дают, а делают его «ласковым зазывателем» или «позовщиком». Он должен зазывать гостей на пир. Эту должность он и исполняет. Чурила так хорош собой и так хорошо одет (наряд его описывается подробно), что в Киеве, когда он идет зазывать гостей, на него из-за заборов заглядываются девушки, а из окон — молодухи. Когда он проходит мимо старух, старухи грызут зубами свои костыли.1
   Такова эта замечательно яркая, веселая, богатая бытовыми подробностями былина. В чем состоит связь этой былины с былиной о Дюке, мы увидим ниже. Связь эта — самая непосредственная.
   Былина о приглашении Чурилы лишь условно может быть отнесена к героическому эпосу. Она не содержит никакой борьбы, не обнаруживает она также сатирических целей и по существу должна быть отнесена к песням балладного типа.
   Другая песня о Чуриле представляет собой уже чистую балладу. Чурила забирается в дом старого купца Бермяты и, пока купец в церкви, забавляется с его женой. Конец этой песни иногда бывает трагическим, но в целом песня скорее напоминает веселую скоморошину, чем былину. Песня эта дополняет образ Чурилы, щеголя, красавца и соблазнителя женщин.
   Белинский восхищался образом Чурилы. Сравнивая его с Дунаем или Иваном Годиновичем, которые жестоко казнят своих жен, он отмечает рыцарское отношение к женщинам со стороны Чурилы, видит в нем образ гуманный. В его отношении к женщинам нет ничего грубого, былины о нем отличаются сдержанностью тона. «А между тем он не неженка, не сентиментальный воздыхатель, а сильный могучий богатырь, удалый предводитель дружины храброй».2
   Теперь мы знаем, кого в церкви рядом с Владимиром встречает Дюк. Чурила же в лице Дюка встречает соперника.
Состояние и чувства Чурилы никогда не описываются, так как былина вообще никогда не останавливается на чувствах


Сноски к стр. 485
1 Чурила и князь: К. Д. 18; Кир. IV, 86; Рыбн. II, 168, 179, стр. 463, сноска; Гильф. 223, 229, 251; Пар. и Сойм. 1; Сок. 204, 243, 252; ср. также Крюк. I, 57.
2 В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. V, стр. 373.


486

своих героев. Но совершенно очевидно, и это становится ясным из дальнейшего, что Чурила уязвлен чувством ревности. Появился «щап», который явно превосходит его, Чурилу, занимавшего первенство по Киеву. Поэтому он пытается оклеветать Дюка. Чурила замечает (это замечают и другие), что Дюк все время поглядывает на свое платье или на свои сапожки. Отсюда Чурила заключает, что он их мог украсть, что он одет в чужое, и эту мысль он пытается нашептать Владимиру.

Он убил купца либо боярина,
Надел платьев детина не видаючи,
Все он, детина, на платье поглядывает.
(Рыбн. 29)
Он идет, на сапожки поглядывает.
(Рыбн. 131)
Есть (он) не молодой боярин Дюк Степанович,
Есть-то халуина боярская:
От боярина уехал — коня угнал,
Угнал коня и шубу унес.
(Рыбн. 172)

   Но Владимир не придает словам Чурилы никакого значения. Они вместе с Дюком выходят из церкви. У церкви уже толпятся киевляне и глазеют на необычайного коня Дюка и на его убор.
   Еще идя в церковь, Дюк присматривался к Киеву, и на обратном пути он беседует с Владимиром о городе.
   Все ему в Киеве не нравится. Все нехорошо, потому что для Дюка слишком просто и недостаточно изысканно. Киев, о котором говорили, будто он «на красы стоит», совершенно разочаровывает Дюка. Картина Киева, которая рисуется из разговора Дюка с Владимиром, полна глубочайшего интереса. Картина города, которая постепенно вырисовывается в былине, даже в мелких деталях отражает московский городской быт XVI—XVII веков. Это устанавливается сравнительным изучением источников, как будет видно ниже.
   Видя киевские порядки, Дюк качает головой. Это качание головой начинается еще в церкви.

И столько богу не молился,
Сколько по церкви посматривает,
И посматривает и сам почамкивает,
А на князя Владимира взглянет, —
Только головой пошатает,
На Апраксию-королевичну взглянет, —
И рукой махнет.
(Рыбн. 197)

487

   Оказывается, что и Владимир и Евпраксия одеты совсем просто. Он, Дюк, одет гораздо лучше их.

И у тебя, Владимир-князь стольно-киевский,
Платье как у нас у самого бедного.
Но и у тебя супруга Апраксия-королевична,
Так у нас этак бедная женщина средится.
(Рыбн. 197)

   На улицах Дюка поражает, что все в городе деревянное. Деревянные церкви Киева не вызывают восхищения Дюка.

Я слыхал от родителя от батюшки,
Что Киев-град очень красив, добр есть,
Ажно в Киеве да не по-нашему,
Церкви-ты у вас все деревянные,
У вас маковки на церквях всё осиновые.
(Рыбн. 29)

   Его поражают простые деревянные, не резные ворота, а также и состояние дворов.

У вас ворота ты сосновые,
А на дворе хоть медведь ногу сломи.
(Рыбн. 63)

   Коновязи во дворах представляют собой простые деревянные столбы с лужеными кольцами, даже во дворе Владимира.
   Но самое ужасное в Киеве — это состояние мостовых. Упоминаются три вида мостовых: земляные, деревянные, кирпичные. Ни один из них ему не нравится.

А мостовые у вас черною землею засыпаны,
Подмыло их водою дождевою-ди,
Сделалась грязь-то по колена-ди,
Замарал я сапожки ты зелен сафьян.
(Рыбн. 29)

   Когда бывает дождь, на улицах образуются ручьи и жидкая грязь, так что Дюк приходит в церковь в забрызганном платье и замаранных сапожках зеленого сафьяна.
   Но даже, в тех случаях, когда настланы деревянные мостки, о них можно сломать себе ноги.

А твои мосты, сударь, неровные,
Неровные, всё сосновые.
(Рыбн. 181)

   В Киеве Дюка не удовлетворяют даже кирпичные мостовые, хотя в иных случаях он хвастает, что до́ма, в Индии, у них настилаются «мосточики кирпичные».

488

Еще в Киеве у вас все не по-нашему:
У вас настланы мосточики кирпичные
И порученки положены калиновы;
Пойдешь по мосточикам кирпичныим,
Медное гвоздье-то приущиплется,
Цветное-то платье призабрызжется.
(Рыбн. 16)

   В таких разговорах они приближаются к палатам Владимира, куда Дюк приглашен отобедать.
   Дюк не только хулит и поносит Киев, но и противопоставляет ему свою родную Индию или Волынь. Однако картина Индии более полно выяснится позднее, когда туда будут отправлены послы из Киева, и соответственно она может быть рассмотрена позднее.
   В палатах у Владимира тоже все «не по-нашему». Все поражает Дюка своей убогостью.

У вас мосты сосновые,
Стены и потолки у вас не расписаны.
Столы у вас дубовые,
Скатерти забраные.
(Рыбн. 63)

   Лестница сделана из простого черного камня и не устлана никакими коврами или сукнами (Рыбн. 63).
   Вся эта картина Киева дается Дюком с целью самовосхваления и самовозвеличения. Он мнит себя выше этой киевской простоты.
   Чванство Дюка достигает своего предела за столом. Простота угощения за столом Владимира соответствует простоте всей обстановки. Оно состоит из калачиков, лебедей и вина.
   Ни одно из этих угощений Дюк не может есть. Калачики — не для него. Раньше, чем их отведать, он их нюхает; понюхав такой калачик, он надкусывает верхнюю корочку и кладет ее обратно на стол, а нижнюю корочку бросает под стол собакам. Он ест только середину, но иногда даже и ее не ест.

Калачик ест, а другой под стол мечет,
А с иного верхнюю корочку вырежет, на стол кладет,
Середочку сам он съест,
А нижнюю корочку под стол кинет.
(Рыбн. 131)

   На вопрос Владимира:

Что ты, Дюк, чем чванишься?
Верхнюю корочку отламывашь,
А нижнюю прочь откладывашь?
(К. Д. 3)

489

   Дюк разъясняет, что он не может есть киевских калачиков потому, что они дурно пахнут, причем корочка верхняя и корочка нижняя издают запахи разные, но одинаково для Дюка невыносимые. Снизу калачики пахнут кирпичной печью, в которой они пеклись, а также углями от сосновых дров, а сверху они пахнут хвоей, так как их обрызгивали с помела из сосновых веток.

Сверху пахнут на фою сосновую,
А снизу на глину на кирпичную.

   Дюк настолько утончен, что киевских калачиков он есть не может.
   Эта деталь очень часто разрабатывается весьма подробно. Слово «помелушко» может иметь разное значение. С одной стороны, этим помелушком «пашут» печи, то есть метут, обмахивают их, с другой стороны, ими обрызгивают калачики сверху водой, когда они пекутся.

У вас печечки все каменные,
Помялчики у вас сосновые,
Пахнут калачики крупивчаты
На тую ль на серу на сосновую,
На сосновую серу на капучую;
Не могу я есть калачиков крупивчатых.
(Рыбн. 29)

   Также не может Дюк и пить киевского вина, так как оно отдает бочкой:

Не могу пить зелена вина,
Пахнет на бочки на дубовы,
На обручи на еловы.
(Рыбн. 106)

   Мало того: это вино пахнет затхлыми погребами.

А твое, сударь, горькое зелено вино
Пахнет на затохаль великую.
(Рыбн. 181)

   Вино невозможно пить, так как в погребе, где оно стоит, не сделана вентиляция.

Не могу я пить ваших напиточков сладкиих,
Потому что ваши напиточки сладкие,
Меды да стоялые
Повешены в погреба глубокие,
Туда не ходят вольные воздухи, —
Они там заткнулися.1
Потому и не могу я пить ваших сладких напиточков.
(Гильф. 131)


Сноски к стр. 489
1 То есть стали затхлыми.

490

   В некоторых вариантах Дюк выплескивает вино на пол. Он привык к виноградным винам, а не к хлебному вину.

У нас вина пьют виноградные...
У вас все не по-нашему:
У вас вина-ты хлебные,
Меды-ты у вас кислые,
А у нас меды-ты стоялые.
(Рыбн. 63)

   Дюк вызывает особое возмущение Владимира тем, что он не только чванится и хулит все киевское, но при этом еще превозносит свою родную Индию, или Карелу, или Волынь с Галичем.
   Описание, которое дает Дюк своему родному краю, имеет для нас первостепенное значение, так как оно вскрывает весь замысел песни. На этом описании мы остановимся ниже, так как в песне оно дается вторично, когда на родину Дюка посылается Добрыня и воочию убеждается в Дюковом богатстве.
   Противопоставляя бедность Киева и богатство Индии, Дюк явно издевается над Киевом. Свое хвастовство он кончает словами:

Эта хвальба да не похвальба:
Есть насыпано двенадцать погребов все глубокиих
Красного золота, чистого серебра, мелкого скатного жемчуга:
На один я на погреб — на красное на золото —
Скуплю и спродам ваш город Киев.
(Рыбн. 131)

   Эти слова завершают выходки Дюка. Дальше Владимир терпеть уже не может. Он должен принять какие-то меры, и ему сразу ясно, что надо сделать. Владимир распоряжается послать кого-нибудь в Индию, чтобы «обценить» Дюково добро, то есть сделать опись его богатству и убедиться, так ли он богат, как он рассказывает. С этого момента начинается новая и, собственно, основная часть песни.

Тут солнышку князю речи не прилюбилися:
«Какого нам послать обценщика,
Обценить животы все Дюковы?»
(Рыбн. 131)

   Это не значит, что Владимир приказывает описать имущество с тем, чтобы его конфисковать. Об этом нет речи. Оценщик должен описать это имущество, чтобы осрамить Дюка, уличить его во лжи и привести к торжеству Владимира. Иногда, однако, Владимир приказывает посадить Дюка до поры до времени в погреб. Оценщиком обычно посылается Добрыня. Он уезжает в Индию и воочию убеждается, что Дюк хвастал не зря и что

491

его богатство и роскошь еще гораздо больше, чем ожидали оценщики.
   Поездка Добрыни на родину Дюка напоминает поездку Владимира к Чуриле Пленковичу. О Чуриле певец как будто забыл. После появления Дюка в церкви и во время пира он молчит. Чурила никогда не доходит до такой тонкости, чтобы отказываться от калачиков или хлебного вина. В этом отношении Дюк его превосходит. Теперь посол отправляется проверить богатство Дюка, как некогда Владимир проверял богатство Чурилы. Описание палат Дюка ведется в том же стиле, иногда даже с дословным совпадением в деталях, что и описание палат Чурилы. Чурила ждет своего торжества, но эта поездка приводит к торжеству Дюка.
   Все увиденное Добрыней и его спутниками совершенно необычайно и настолько великолепно, что Добрыня не верит своим глазам и не может понять, что перед ним открывается.
   Необычайное начинается с того момента, когда Добрыня со своим провожатым подъезжают к границам «индейского царства».
   Подъезжая к индейскому царству и смотря на него с горы вниз, они думают, что Индия горит:

Вся Индея, что ли, нас да перепаласи (т. е. испугалась),
Вся Индея вдруг да загореласи?
(Гильф. 9)

   Но это не пожар. Это золотые маковки Индии — «золоченые кровельки». «Крыши как огонь горят».
   В описании богатств Дюка в Галиче или Индии и состоит весь смысл былины. Описания эти реалистичны во всех деталях. Как показали исследования Халанского и Шамбинаго, в них изображена боярская Москва XVI—XVII веков. Но былина не просто изображает боярский быт, а изображает его сатирически, смотрит на него глазами народа, то есть прежде всего крестьянства.
   Как мы далее увидим, здесь не выдумана ни одна деталь, хотя некоторые из них в целях сатиры описываются гиперболически.
   Прежде всего описывается боярский двор. Словом «двор» обозначалось боярское жилище. Это были именно дворы в настоящем смысле слова. Они представляли собой усадьбы, перенесенные в условия города.
   Такой двор поражал своими размерами, совершенно несовместимыми с условиями города. Постоянный эпитет двора в былине — «широкий».

492

Ай ведь был-то у его да все широкий двор,
Как широкий его двор да на семи верстах.
(Марк. 15)

   Этот двор обнесен оградой, но не простой, деревянной, из обыкновенных сосновых столбов, как в Киеве: здесь столбы резные, точеные и покрыты позолотой.

Широкий двор на семи верстах,
И около заборы позолочены.
(Гильф. 180)
Еще все столбы источены,
Еще все столбы позолочены.
(Милл. 56)

   Ограда часто называется тыном, и иногда этот тын булатный. В одном случае ограда состоит из 400 золоченых столбов, 300 серебряных, а медным и числа нет.
   Столбы украшены не только резьбой, но «маковками», о которых в одном случае сообщается, что они имеют форму венчика.

Столбики были точеные,
А маковки были золоченые.
(Рыбн. 202)
По той по ограде булатные
Сажены были венчики красна золота.
(Тих. и Милл. 49)

   Уже в описании тына сказывается черта, характерная для описания и других частей двора и построек: это — страсть к золоту, к позолоте; позолота применяется решительно везде.

Двор у Дюка на семи верстах,
Да кругом двора да все булатный тын,
Столбики были точеные,
Да точеные да золоченые,
Да на каждом столбичке по маковке,
Маковки ты были медные,
Дорогою меди всё казарские;
Да пекут лучи да солнопечные
По тому по городу по Галичу,
Да по той Волынь-земле богатоей.
(Гильф. 243)

   Об этой страсти к позолоте поется без всякого восхищения. Добрыня или другие богатыри, посланные Владимиром в Индию, видят ее с горы и недоумевают, не пожар ли случился, не зажег ли Дюк Индию или Галич из страха перед оценщиками. Сатирический

493

умысел становится ясным, когда богатыри видят всю эту золотую мишуру вблизи.
   В огромные боярские дворы всегда вело несколько ворот, но в былине говорится только об одних воротах. Эпитет их всегда — «широкие». Другой эпитет — «решетчатые» и «вальящатые». Ворота обычно изображаются как резные, роскошно отделанные. Мы не можем себе сейчас представить точно, в чем состояла роскошь этой отделки. В былинах вереи (перекладины, засовы) изображаются как хрустальные, подворотни бывают рыбьего зуба, надворотни — серебряные. Эти роскошные решетчатые ворота с отделкой из кости, хрусталя и серебра противопоставляются воротам и всему двору у Владимира:

Кругом нашего двора булатный тын,
Наведено медью яровицкою.
Столбики были точеные,
А маковки были золоченые,
Двери-то были решетчатые,
Подворотенки были серебряные,
А у тя просто-запросто, пусто-запусто.
(Рыбн. 202)

   В какой степени эти детали соответствовали действительности или гиперболизированы, трудно сказать, но что они верно передают то впечатление, которое производил такой двор на простого человека, это несомненно. Былина сообщает также, и это несомненно соответствует действительности, что на воротах имелись иконы. Как во всех остальных деталях, так и в отношении этой, в Киеве все очень просто: над воротами у Владимира висит простая икона — и только. У Дюка расточительность распространяется и на иконы. Иконы, украшенные золотом и жемчугами, представляли огромную материальную ценность.

Да еще у Дюка у Степанова
Над воротами да над широкими
Да стоят у Дюка чудны образы,
Да горят свечи неугасимые.
(Гильф. 243)
Да у моей-то сударыни у матушки
Над воротами было рам до семидесяти.
А у Владимира того-де не случилося,
Да одна-та икона была местная.
(Гильф. 225)

   Когда богатырям приходится въезжать во двор, то первое, о чем они думают, это кони, которых надо поставить, привязать и накормить. У Дюка во дворе есть столбы с кольцами для привязывания лошадей. Иногда кольца приделаны к столбикам тына.

494

Как у нас-то во дворе во Галиче,
Да у моей сударыни у матушки,
На дворе стояли столбы все серебряны,
Да продернуты кольца позолочены,
Разоставлена сыта медвяная,
Да насыпано пшены-то белоярые,
Да е что добрым коням пить, есть-кушати,
А у тебя, Владимир, того-де не случилося.
(Гильф. 225)

   У Владимира во дворе столбов вообще нет, коней привязывают прямо к ограде, или столбы — простые, деревянные; лошадей у Владимира кормят обыкновенным овсом, а не пшеном или пшеницей.
   Внутри двора находятся службы. Это — типичный двор хозяина-феодала. Здесь все свое. Упоминаются в различных вариантах «бойни-кузницы», «амбары мугазенные», «конюшни стоялые», с неезженными жеребцами, «банечки», винные погреба; основные богатства, золото и драгоценности, хранятся под землей в особых погребах.
   Внутри двора, согласно былине, находится не один жилой дом, а всегда несколько. Это в точности соответствует действительности. «Древнее жилище, — говорит Шамбинаго, — по внешнему виду представляло из себя целый ряд отдельных маленьких зданий, соединенных переходами, крышами, сенями».1 Здания строились на некотором расстоянии одно от другого, соединяясь крытыми переходами и галереями. Так как строительство в Москве, окруженной лесами, было деревянное, подобного рода постройки тех времен не сохранились. Единственное, что сохранилось до нашего времени, это планы и чертежи так называемого Коломенского дворца, сделанные еще в XVIII веке, до снесения дворца за его ветхостью.2 Это был царский загородный дворец постройки второй половины XVII века.
   Дворец представлял собой пеструю массу зданий разной величины, высоты и формы, с разными видами крыш. Собственно фасада в нашем смысле этого слова дворец не имел. Этому разнообразию форм соответствовало и разнообразие окраски. Дворец был многокрасочен и производил впечатление яркой пестроты. Царский дворец был только наиболее пышной, наиболее выразительной формой старых русских боярских построек.

Сноски к стр. 494
1 С. К. Шамбинаго. Древнерусское жилище по былинам. — «Юбилейный сборн. в честь В. Ф. Миллера», СПб., 1900, стр. 131.
2 См. И. Грабарь. История русского искусства, т. II, стр. 251 и сл. — «История Москвы», т. I, изд. АН СССР, М., 1952, стр. 639—640. Здесь библиография; И. П. Лапицкий. Демократическая сатира XVII века и русское народное творчество. — «Ученые записки ЛГУ», № 173, сер. филологич. наук, вып. 20, Л., 1954, стр. 343.

495

   Каждый знатный и богатый боярин стремился иметь такой же дворец, хотя бы в меньших масштабах; такие дворы и дворцы в былине и описываются.
   Эти постройки представляли собой весьма интересные памятники древнерусского гражданского зодчества. Однако искусство их к XVII веку уже было упадочным. Это упадочное, узкоклассовое искусство не имеет ничего общего с великими памятниками московского зодчества, каким являются, например, Кремль или некоторые храмы.
   Добрыня видит в Дюковом дворе всегда несколько построек, обычно соединенных вместе, но в то же время совершенно разных.

Да нашел он три высоких три терема,
Не видели теремов таких на сем свете.
(Гильф. 225)
Как у меня в Волынце-то в городе во Галиче,
У моей-то желанной у родителя у матушки,
Построены тридцать три терема златоверхие.
И в сени зайдешь во решетчаты,
В други зайдешь частоберчатые,
А в третьи зайдешь во стекольчатые.
(Рыбн. 144)

   Простого человека в этих теремах должны были поражать, во-первых, высота их, многоэтажность, и, во-вторых, многокрасочность отделки, пестрота.

Домики у нас да стоят медные,
Крыши у нас да все серебряны,
Шоломы, потоки золоченые,1
Шарики самоцветные камешки,
Домики стоят да быдто жар горят.

   В этих высоких теремах жили только наверху. Нижний этаж представлял собой «подклеть» или, по-былинному, — «клеть»; здесь находились некоторые службы, склады и мастерские.
   На верхний этаж ведет лестница, находящаяся не внутри здания, а в особой пристройке, именуемой «крыльцом». Соответственно своему назначению такое крыльцо всегда именуется «крутое». Лестницы действительно бывали довольно круты.
   Для XVII века большой роскошью было стекло; стекло в то время было импортное. Первые стекольные заводы появились только при царе Алексее. Стекло в былине всегда называется хрусталем.


Сноски к стр. 495
1 Шоломы — крыши, потоки — водосточные трубы.

496

Крылечко у Дюка хрустальное,
Дворцы у Дюка хрустальные.
(Тих. и Милл. 49)

   Особо упоминаются хрустальные окна. Эпитет окон «косивчаты» указывает на то, что окна были с косяками, в противоположность простым прорубленным окнам построек того времени, заложенным слюдой или пузырями.
   Хрусталь в песнях упоминается даже там, где он совсем неуместен, например — для отделки ворот:

Подворотенки были хрустальные,
Надворотенки да дорог рыбий зуб.
(Гильф. 243)

   По такой лестнице послы Владимира поднимаются наверх, в палаты Дюковой матушки. Лестница — тоже не простая и совсем не похожая на киевскую во дворце Владимира. У Владимира лестница простая, каменная. Здесь не то.

А у нас ступеньки кости слоновые,
А подостланы ковры да шелковые,
Порученки точеные и вовсе золоченые.
(Рыбн. 63)

   Уже на лестнице приезжий видит какие-то необыкновенные затеи: к ним относятся заморские птицы и невиданные рыбы.

Терема стоят да златоглавые,
Мосточики да каленые,
Перила у них да золоченые,
А сидят-то тут птицы царские,
И поют они да песни райские.
(Пар. и Сойм. 10)

   В одной из палат послы видят стеклянные половицы, под ними ходит вода и плавают рыбы. «Ин половицы во полу стеклянные, под ними вода течет, во в воде играют рыбки разноцветные; а хлестнет рыбка хвостом — половица точно треснет» (Рыбн. I, 88). В других вариантах рыбок держат во дворе, и рыбки эти золотые.

Течет реченька да серебряная,
А в ней рыбки играют золоченые.
(Пар. и Сойм. 10)

   На дворе течет какая-то не совсем понятная «струйка». Возможно, что под этим подразумевается фонтан (см. Рыбн. I, 29; Гильф. 9, 159; Марк. 15). Струйка или речка эта обычно именуется золотой. Так или иначе, во дворе играет искусственно проведенная сюда вода.

497

   Послы проходят через несколько комнат, которые существуют только для того, чтобы через них проходить. В каждой из этих комнат сидит кто-нибудь из дворовых людей. Комнаты застланы и увешаны коврами и мехами, стены сверкают росписью и позолотой; печки — изразцовые, карнизы — золоченые.

У нас во гриднях во столовыих
Мосты-ты все кленовые,
Стены-потолки все расписаны,
У нас столы кости слоновоей,
Скатерти у нас на столах шелковые,
А по углам висят кисти золоченые.
(Рыбн. 63)

   По разысканиям Шамбинаго, столы из моржовой или слоновой кости с инкрустациями известны со второй половины XVII века. Столы покрывались шелковыми скатертями с золотыми кистями по углам. Но самое поразительное для послов — это палата, в которой сидит сама матушка Дюка. На потолке этой палаты выведен небесный свод с солнцем, луной и светилами.

Как в ее было палате белокаменной,
Надведено же над ей-то было красно солнышко,
Надведено над ей ведь был да млад светел месяц,
Еще зори-ты были, звезды частые,
Вся луна над ей да поднебесная.
(Марк. 15)

   В литературе неоднократно указывалось, что этот мотив заимствован, и указывалось даже на «Повесть об Индии богатой», как на его источник. Но в сказании имеется всего только следующее: «...пять ден ити около двора моего, в нем же суть палаты многи златыя, и серебряныя, и древяни, изнутри крашены, аки небо звездами».1 В другом месте говорится, что есть особая палата для ученых; эта палата вращается; купол имеет подобие небесного свода. С былиной все это не имеет ничего общего.
   Между тем еще Халанский привел материалы, не оставляющие никаких сомнений в том, что мы здесь имеем отражение подлинной старорусской подволочной живописи. «В царской столовой избе, построенной царем Алексеем в 1662 году, в подволоке написано было звездочетное небесное движение, двенадцать месяцев и беги небесные». Эта роспись пользовалась широкой известностью, и ее, как модную в то время, спешили завести у себя князья и бояре. Такую роспись завел себе в 1689 году князь Голицын. «В каменных хоромах князя Голицына и в большой столовой палате в подволоке были также изображены небесные беги: в середине подволоки солнце с лучами вызолочено


Сноски к стр. 497
1 М. Халанский. Великорусские былины, стр. 198.

498

сусальным золотом; круг солнца беги небесные с зодиями и с планеты писаны живописью».1
   Картина роскоши, как она дана в былине, вполне соответствует тем изменениям, которые происходили в боярском быту во второй половине XVII века. Боярство отчасти здесь подражало Западной Европе, заводя себе зеркала, ковры, дорогую посуду, клетки с попугаями и т. д. Когда в былине неоднократно повторяется, что все, что видят послы, «не по-нашему», это можно понять двояко: не по-русски и не по вкусам певцов.
   Всей этой роскоши и расточительности соответствует и многочисленность дворни и слуг, из которых каждый ведал каким-нибудь одним порученным ему делом. Так, былина упоминает специальную должность рукомойницы. Обычно, однако, каждую такую должность занимает не один, а несколько, притом даже много человек, Дюк хвастает, что у него 50 калачниц, 50 портомойниц, 50 мукосейниц (Милл. 57). В былине четко можно разделить должности женские, — это весь персонал, обслуживающий боярыню, Дюкову матушку, и ее помещение, — и мужские — персонал, обслуживающий двор. В былине о Дюке в числе других названы служаночки, нянюшки, горничные, сенные девушки, ключницы, стольницы, чашницы, постельницы, рукомойницы, — это по части палат. По части кухни — мукосейницы, калачницы, хлебницы, пирожницы. Наиболее презираемая должность — это портомойницы. На дворе работают дворники, конюхи, коровницы, кузнецы, лопатники, метельщики, суконщики (настилают сукна). Все эти люди имеют только одну заботу — обслужить особу самой боярыни. Но так как один человек не может занять собой всю эту прислугу, то эта прислуга ничего не делает. В былине Дюк хвастает именно безделием своих людей:

Конюхи, дворники по двору гуляют,
В бабки и шашки играют.

Или:

Дворники да слуги в шашки да в бабки играют,
В красных рубахах гуляют.
(Гильф. 115)

   Дворовые люди у Дюка лучше одеты, чем Апраксия в Киеве. В Киеве Дюк принимает ее за портомойницу и тем вызывает ее гнев. В Галиче или Индии происходит обратное: Добрыня принимает портомойницу или другую работницу за Дюкову матушку:

Тут сидит жена да стара матера,
Не много шелку ведь, вся в золоте.
(Гильф. 230)

Сноски к стр. 498
1 М. Халанский. Великорусские былины, стр. 198.

499

   Но это, оказывается, еще не Дюкова матушка, а только ее калачница. От этой важной калачницы Добрыня обычно узнает, что Дюковой матушки вообще нет в доме: Добрыня попадает в Галич в воскресный день, так же как Дюк приезжал в воскресный день в Киев. Дюкова матушка находится в церкви, куда и отсылают Добрыню. Тут оказывается, что доступ к Дюковой матушке более труден, чем доступ к Владимиру в Киеве. В Киеве Дюк свободно мог войти в церковь и встать рядом с Владимиром. Здесь не то. Дюкова мать ходит не в общую, а в свою домовую церковь, каких на ее дворе имеется несколько. Наличие на боярских дворах своих церквей — факт вполне достоверный. В церковь вдовы Добрыня попасть не может, туда никого не пускают. Он должен стоять на паперти и ждать вместе с нищими выхода боярыни (Гильф. 230). Приезжие, если они имеют к ней надобность, должны ожидать ее на коленях, а бумагу с полномочиями должны положить себе на голову (Гильф. 213).
   Выход боярыни из церкви — это сложный церемониал. Появление боярыни предвещает толпа лопатников, которые выравнивают дорогу, метельщиков, которые ее подметают, и подстельников или суконщиков, которые подстилают под ноги красные, «багрецовые» сукна.
   Но боярыня выходит не первой. Первыми выходят толпы вдов, то есть, надо думать, — приживалок (Рыбн. 181). За этой толпой

Ведут стару старуху, старо-матеру
Под руку пять девиц и под другую пять девиц.
(Рыбн. 131)

Добрыня принимает ее за Дюкову матушку, но она ему отвечает:

Я не Дюкова матушка,
Я Дюкова холуйница,
Дюкова матушка назади идет.
(Там же)

   За этой старухой идет еще рукомойница, которую ведут по десять девиц, постельница, которую ведут по двадцать девиц, и только за нею идет уже Дюкова матушка, которую ведут по тридцать девиц с каждой стороны (Рыбн. II, 181). От нее идет такое сияние, что оно видно во всем городе.

Идет Дюкова матушка вся в золоте,
Идет Дюкова матушка вся в серебре.
Около Дюковой да ведь тут матушки
Золотые кисти и серебряны,
А от Дюковой матушки да лучи пекут
По всему по городу по Галичу.
(Гильф. 213)

500

   По разным вариантам она вся в золоте, бархате, парче, «вся в каменьях драгоценных» (Рыбн.192; «на ней платье не погнется». Онч. 24).

А у матушки нижняя одежда дорогой камки,
Верхняя одежда золотой парчи.
На головушке шляпа из крупного жемчуга,
Спереди положен камень самоцветный.
Лапотики на ножках плетеные,
Плетеные из семи шелков да шемаханскиих,
А в носики вставлено по славному по каменю по яхонту.
(Рыбн. 63)

   Некоторые певцы усиливают комизм ее появления описанием различных затей. Одна из таких затей, которая должна была казаться особенно комичной простому русскому человеку XVII века, это «подсолнечник», который несут для защиты лица боярыни от солнца. Это — огромный зонтик, или скорее всего — балдахин, который несут множество людей.

Старую старуху, старо-матеру
Под руку ведут тридцать девиц,
И под другую тридцать девиц.
Над ней несут подсолнечник,
Чтобы от красного солнца
Не запеклось ее лицо белое.
Впереди стелют сукна одинцовые,
Сзади сукна убирают.
(Рыбн. 131)

   Некоторые певцы прибавляют, что ее платье расшито так же, как потолок в ее палате: на нем изображены солнце, луна и звезды.

У ней надето платье цветное:
На платье подведена луна поднебесная,
Пекет красное солнышко
И светит светел месяц,
Рассыпаются частые мелкие звездочки.
(Там же)

   Другие заставляют ее носить такое украшение на головном уборе (Тих. и Милл. 51).
   Что балдахины отнюдь не выдумка и не книжное заимствование, видно по тому, что у Мейерберга есть два рисунка, изображающих вход в церковь царицы и, вероятно, знатных боярынь. «Впереди нее идут четыре девицы с зажженными свечами и две сзади царицы с солнечником».1 В былине о «подсолнечнике»


Сноски к стр. 500
1 М. Халанский. Ук. соч., стр. 202. Подробнее о «подсолнечниках» см. А. И. Лященко. Былины о Дюке Степановиче. — «Изв. Отд. русск. яз. и слов, АН СССР», т. XXX, 1925, стр. 97.

501

упоминается не часто. Он упоминается не более пяти-шести раз на все записи этой былины. Имеются курьезные случаи, указывающие на то, что подсолнечник забыт и непонятен. «Подсолнечник» превратился в «надсолнечник».

Несут над ней надсолнечники,
Позади нее надмесячники,
По бокам несут от частых звездочек.
(Милл. 55)

   В пудожской былине матушка сидит под подсолнечником в горнице (Пар. и Сойм. 60).
   То, чего так опасалась Дюкова матушка, когда она отпускала своего хвастливого сына в Киев, действительно случилось: Владимир узнал о ее богатстве. Тем не менее она принимает высоких послов милостиво, так как ей ничего другого не остается делать. Свое настоящее отношение к Владимиру она обнаружит позднее, когда будет послов отпускать.
   Матушка всегда очень милостиво встречает послов, подымает их с колен и расспрашивает. Прочитав грамоту и узнав, что они из Киева и знают ее сына, она зовет их к себе откушать.
   За столом Добрыня и его товарищи имеют случай сравнить киевское угощение с галичским. В Киеве печки глиняные и кирпичные, дрова сосновые, помело хвойное, вода болотная. В Галиче печи муравлены, дрова дубовые или даже кипарисовые, помело — шелковое, и брызжут с него медовой водой. Соответственно выходят и калачики. Еще лучше вино. Им угощают гостей, а впоследствии Добрыне показывают погреба. В Киеве бочки дубовые, обручи сосновые, отчего вино пахнет деревом. Бочки стоят прямо на земле, а подвалы наглухо закрыты, поэтому вино начинает пахнуть плесенью. В Галиче бочки серебряные, обручи золотые, бочки подвешены, и в погреба с моря или с полей подведены трубы, чтобы воздух в погребах был чистый.

У моей родители у матушки,
У честной вдовы Настасьи у Васильевны,
Сделаны-то бочечки серебряные
И обручки набиты золоченые.
(Рыбн. 16)
Как водочки сладкие, меды стоялые
Повешены в погреба глубокие в бочках-сороковках.
Бочки висят на цепях на железныих,
Туда подведены ветры буйные:
Повеют ветры буйные в чистом поле,
Пойдут как воздухи по погребам, —
И загогочут бочки как лебеди,
Как лебеди на тихих на заводях.
(Рыбн. 131)

502

   Соответственно и вино не такое, как в Киеве.

Чарочку выпьют — губы слипаются,
А другую выпьют — по третьей душа горит,
А четверта чарочка с ума вон нейдет.
(Рыбн. 16)

   Матушка нисколько не возражает, чтобы описали ее «животинки сиротские», так как она знает, что ее богатство настолько велико, что сделать его опись невозможно.
   Невозможность оценки становится ясной при первой же попытке произвести ее.
   Эта попытка описывается по-разному. Мать Дюка ведет приехавших в какую-нибудь «клеть», то есть в одно из нижних помещений для хранения хозяйственного инвентаря. В «сапожной клетке» столько сапог (притом новых, а не держаных), в «седельной клетке» столько седел (притом новых, каждое по 500 рублей), а в конюшне столько жеребцов, что Добрыня не только не может всего этого пересчитать, но даже и «глазами переглядеть» (Гильф. 230). Обычно Добрыня начинает производить опись со сбруи, но через некоторый срок (от трех дней до трех лет) убеждается, что сделать это совершенно невозможно. Иногда Добрыню ведут в подземный погреб, где хранятся драгоценности. Такой погреб открывается золотым ключом, который так велик, что его несут на коромысле (Тих. и Милл. 52). Тут в засеках, наподобие пшеницы, или в бочках хранится золото, серебро и жемчуга. Добрыня убеждается, что этого богатства никогда не описать, и мать Дюка с насмешкой отсылает его в Киев. Она пишет Владимиру:

Ты, славный Владимир стольно-киевский!
Продай-ка свой стольно Киев-град
На эти на бумаги на гербовые,
Да на чернила перья продай еще Чернигов-град,
Тогда можешь Дюково имение описывать.
(Рыбн. 16)

   Добрыня возвращается в Киев, и Дюка выпускают из погреба.
   На этом кончается та часть песни, которая повествует о посольстве Добрыни, и начинается последняя, завершающая ее часть.
   Сходство песни о Дюке с песней о Чуриле бросается в глаза сразу же, и об этом упоминалось выше. Владимир когда-то ездил к Чуриле и был восхищен его богатством. Теперь же Чурила должен чувствовать себя полностью посрамленным тем, что Добрыня видел у Дюка. Чурила потерпел первое поражение.
   Но сходство не исключает отличий, а отличия эти очень существенны: в былине о Чуриле совершенно нет того общественно-сатирического

503

элемента, который составляет основное содержание песни о Дюке. Мы можем высказать предположение, что былина о Дюке создалась в XVI—XVII веках, многое заимствовав из былины о Чуриле, но придав сюжету новое, общественно-сатирическое звучание.
   Такое предположение хорошо вяжется с наблюдением развития сатирической литературы именно в XVII веке, причем эта литература своими корнями уходит в народно-поэтическую повествовательную литературу.1
   В былине не говорится о том, что поездка Добрыни ведет к посрамлению Чурилы. Былина временно молчит о Чуриле. Но теперь, после возвращения Добрыни из Галича, Чурила вновь выступает на сцену.
   Чурила, главный киевский «щап» и богач, никак не может примириться со своим посрамлением, с тем, что кто-то его превзошел. Он вызывает Дюка на состязание, предлагает «ударить об заклад», что каждый из них в течение трех лет будет носить ежедневно по новому платью и — иногда — выезжать каждый день на другом коне. Они будут стараться друг друга «перещапить». Судьей должен быть сам народ, и в последний день они оба пойдут в церковь, где народ и выскажет свое суждение. Закладывают или большие суммы, или, чаще, голову. За Чурилу ручается весь город Киев, за Дюка некому поручиться. Тут Дюк вспоминает об Илье Муромце и зовет его на помощь. В таких случаях поручителем за Дюка выступает Илья.
   Дюк иногда посылает своего коня с письмом в седле к матери, чтобы она выслала ему одежды на три года, что мать всегда выполняет.
   Если Чурилу можно было превзойти богатством, то превзойти его красотой одежды не так легко. У некоторых певцов Чурила, у других Дюк превосходят своего соперника. Оба изощряются в необычайных выдумках. Описание их одежды является злой сатирой на мужские моды XVII века. Былина особенно много говорит об обуви и о головных уборах. Принцип описания всегда один: преувеличивается какая-нибудь частность, и этим создается впечатление нелепости и карикатурности. Впрочем, преувеличения былины очень близки к истине.

Да наложил он шапку черну мурманку,
Да ушисту, пушисту и завесисту.
Спереди-то не видно ясных очей,
А сзади не видно шеи белые.
(Гильф. 225)


Сноски к стр. 503
1 В. П. Андрианова-Перетц. Очерки по истории русской сатирической литературы XVII века. М. — Л., 1937. К XVI веку былину относит Траутман. См. ук. соч., стр. 169.

504

   Так как мех дорог, то щеголи на отделку шапки берут как можно больше меху, так что мех застилает глаза и мешает видеть.
   О меховых шапках того времени действительно известно, что они покрывали не только головы, но половину лба и шеи.1
   Реже и менее ярко описывается кафтан «с прозументами»; зато с тем большими подробностями былина останавливается на обуви. Необычайность обуви состоит в чрезвычайно высоких каблуках и в длинных, острых носках.

Обувал сапожки он зелен сафьян,
Да нос-от шилом, и пята востра.
(Гильф. 230)

Иногда говорится, что между носком и каблуком может пролететь воробей.

Под пяту воробеюшки летят,
Воробеюшки летят, перепархивают.
(Рыбн. 144)

   Обычно так описывается обувь Чурилы. Дюк, приехав в Киев, также носит сапоги из зеленого сафьяна. Эти сапоги у него обиты золотыми гвоздиками. Он жалуется на то, что в Киеве, с его кирпичными мостовыми, он портит себе эти золотые гвозди.
   Для соперничества с Чурилой Дюк надевает не сапоги, а совсем другую обувь, а именно лапти, но, конечно, не крестьянские, а лапти, плетеные из семи шелков и с самоцветным камнем. Самое необыкновенное в этих лаптях, однако, состоит в том, что они со свистом, и этим он посрамляет Чурилу и устанавливает свое торжество над ним (Гильф. 213).
   Все это весьма близко к истине, и гиперболизация даже не очень сильна. Так, об обуви москвичей того времени имеется следующее известие Олеария: «Все русские носят короткие сапоги с длинными, острыми носками из юфти или персидского сафьяну». Мы легко узнаем сапоги Чурилы из зеленого сафьяна с острыми, как шило, носками. Далее Олеарий сообщает, что женщины, особенно девицы, носят башмаки с весьма высокими, в четверть локтя, каблуками, подбитыми снизу кругом маленькими красивыми гвоздиками; в таких башмаках они не могут ходить много, потому что должны ступать только на носочки, едва касаясь земли передком башмака. Из других источников мы знаем, что и мужчины в XVI веке носили сапоги на очень высоких каблуках, достигавших трех вершков.2


Сноски к стр. 504
1 М. Халанский. Великорусские былины киевского цикла, стр. 189 и сл.
2 Ср. М. Халанский, ук. соч., стр. 189.

505

   Менее ярко описывается самая одежда. Упоминается кафтан с позументами, соболиная шуба не русского, а заморского соболя, говорится, что драгоценная одежда вся выстрочена золотом и серебром.
   Самое замечательное, однако, не столько сам кафтан, сколько уже совсем необыкновенные пуговицы на нем. Пуговицы эти литые, и на них изображены молодцы и девушки. Точнее — на пуговках вылиты молодцы, а «в петельки вплетено по красной по девице». Когда такую пуговицу застегивают, то получается, что девица обнимает молодца (Рыбн. I, 16 и др.). Пуговицы могут быть и на другой сюжет: при застегивании девица подносит молодцу чарочку (Рыбн. II, 131 и др.).
   Но если у Дюка лапти со свистом, то у Чурилы — пуговицы с музыкой. Стоит дотронуться до таких пуговиц, и

Добры молодцы играют в гусли яровчаты,
Развеселяют красных девушек.
(Рыбн. 131)

   Такие пуговки характерны для Чурилы, у Дюка их никогда не бывает. Для того чтобы пуговки звенели, надо, чтобы они коснулись одна другой, то есть они представляют собой нечто вроде бубенцов.

Он стал пуговку о пуговку позванивать.
(Рыбн. 29)

   В других случаях по пуговкам надо провести рукой или даже ударить по ним, и тогда они издают приятный звук. Чурила уверен в победе. Кроме всего прочего, его пуговки могут издавать соловьиное пение.
   Так молодцы «щапят» в течение трех лет, и все киевляне уверены в победе Чурилы. Но в последний день и час Дюк выкидывает в церкви такую штуку, что победа остается за ним: его пуговки уже не только звенят и поют, но издают такой страшный звериный и змеиный рев, что все киевляне падают навзничь.

Он стал пуговку о пуговку позванивать,
Вдруг запели птицы певучие,
Закричали зверьки все рыкучие.
(Рыбн. 29)

Мало того: Дюк ухитряется воочию показать народу зверей, заключенных в его пуговицах. Они у него не литые, как у Чурилы, а самые настоящие.

506

Налетели тут птицы клевучие,
Наскакали тут звери рыкучие,
А тут в церкви все да оземь пали,
Оземь пали, да ины обмерли.
(Гильф. 159)

   Киевляне молят Дюка перестать и признают своего ставленника Чурилу побежденным.
   Дюк выигрывает огромный заклад или получает право отрубить Чуриле голову. Илья Муромец предлагает Дюку простить Чурилу в его «первой вине», и Дюк его великодушно прощает.
   Ученые чрезвычайно много бились, чтобы доказать либо мифологическое, либо иноземное происхождение замечательных пуговиц Чурилы и Дюка. Иногда это делается вопреки здравому смыслу и имеющимся материалам.
   Так, Лященко, в соответствии со своей теорией венгерского происхождения сюжета, видит в парных пуговицах и нашивных петлях венгерку. Увлеченный своей венгерской теорией, Лященко недооценивает им же открытые и приведенные материалы, свидетельствующие о том, что и в этой детали былина отражает русский быт. Лященко привел археологические материалы по работам И. Толстого и Н. Кондакова. Н. П. Кондаков проследил так называемый «звериный стиль» на древнерусской утвари и уборах, в том числе он останавливается и на пуговицах Дюка. Рассмотрение украшений на одеждах, а также изучение монист, которые ценились за то, что при движении издавали звон, приводит к выводу, что «полые колокольчики, металлические бляшки производили тот эффект шума, который как бы соответствовал изображенным на пуговицах птицам и зверям».1
   Из подобных материалов вполне можно сделать вывод, что полые литые пуговицы, издававшие звон, если их ударить одну о другую, или прикоснуться к ним рукой, или ударить по ним (в былинах Дюк ударяет по ним плеткой), — так же реальны, как и все остальные детали этой былины. Звон и звук гиперболизируются до чудовищных размеров, так же как подсолнечник, который несут сорок человек. Звук этот так силен, что от него падают люди. Тем самым пуговки приобретают сатирическую окраску, служат насмешкой над модниками и франтами XVI—XVII веков. Пуговицы игривого характера, которыми хвастает Чурила, могут быть и художественным вымыслом: от такого вымысла реалистический характер былины отнюдь не страдает.
   Былина кончается кратко рассказанным полным посрамлением Чурилы. Чурила все еще не признает себя окончательно побежденным. Он предлагает Дюку новое состязание: прыгнуть на коне через Пучай-реку. Такое предложение означает соперничество
 

Сноски к стр. 506
1 Лященко. Былина о Дюке, стр. 120—122.

507

в конях и их качестве: иметь наилучшего коня составляло предмет гордости настоящего «щапа».
   Но и здесь Чурила терпит полное поражение. Он падает в воду. Дюков конь неизменно лучше коня Чурилы. Дюк перескакивает через реку и вытаскивает из воды Чурилу за волосы. Теперь Дюк желает воспользоваться своим правом и отрубить Чуриле голову, но тут за него вступаются киевские бабы, а с ними за него вступается и Владимир. Дюк и на этот раз щадит Чурилу и отпускает его с такими словами:

Ай же ты, Чурилушка Пленкович!
А пусть ты князем Владимиром упрошенный,
А киевскими бабами уплаканный!
Ты не езди-то с нами, со бурлаками,
Ты не езди во чисто поле поляковать,
А живи ты во граде во Киеве,
В Киеве во граде между бабами.
(Гильф. 159)

   Дюк возвращается к себе в Галич или Индию, и тем песня кончается. Подробное ознакомление с былиной вскрывает ее смысл. Она представляет собой сатиру на московское боярство XVII века. На это указывает вся бытовая обстановка, которая обрисована в этой былине с исключительной яркостью.


Проф. А. П. СКАФТЫМОВ. ПОЭТИКА И ГЕНЕЗИС БЫЛИН ОЧЕРКИ


Дюк Степанович.

   Былину о Дюке Вс. Ф. Миллер считает одним из отголосков Галицко-Волынских сказаний. За возможность галицкого происхождения былины ему говорит, с одной стороны, зависимость былины от „Сказания об Индейском царстве“ и, с другой стороны, наличность галицко-волынских черт в ее содержании. Византийское произведение, каким  является „Сказание“ (ссылка на исследование В. Истрина „Сказание об Индейском царстве“ М. 1893), могло скорее всего проникнуть в южную Русь. Наибольшая популярность этого произведения должна относиться к XII веку (период новизны), как раз к этому же времени относится наибольшая интенсивность общения Галиции с Византийской империей. Вс. Миллер дает историческую справку об отношениях между Византией и галицкими князьями (кн. Роман, Ярослав). За южное происхождение былины говорит и имя былинного героя: имя Дука популярно в византийской истории и сказаниях, оно, должно-быть было и в византийском источнике былины. Стефанович находит соответствие во множестве южнославянских и венгерских Стефанов. В основной былине Дюк приезжал в Галич; следы киевского прикрепления оказались в былине позднее. Независимая роль Дюка соответствует соперничеству южных бояр с князьями.

Реклама :

                            Сайт музея мифов и суеверий русского народа      

Все опубликованные материалы можно использовать с обязательной ссылкой на сайт:     http://sueverija.narod.ru  

Домой   Аннотация   Виртуальный музей   Каталог   Травник   Праздники   Обряды   Библиотека   Словарь   Древние Боги   Бестиарий   Святые   Обереги   Поговорки  Заговоры  Суеверия  Как доехать

   152615 Ярославская обл. город Углич. ул. 9-го января д. 40. т.(48532)4-14-67, 8-962-203-50-03, 8-905-134-47-88

Гостевая книга на первой странице                                                                                      Написать вебмастеру